Черный снег - Пол Линч

что мы с ней делали. Ощущалось как рай и ад вот как есть просто вот это что мы вылизывали ее как пара котов худосочных пахту и я слишком волновался чтоб делать что другое, самое близкое с девчонкой у меня до этого было облапить Мэри Лаффин за титьку через свитер. Тогда я всего один раз ее хватанул и вот лежу я над нею обеими руками упираюсь в землю запястья ноют от того что на них опираюсь и коленки промокают на мху и слышу тишину этого места над нами, густую тишь деревьев, которые слушают, а следом наверху ухнула птица, наверняка тоже смотрела за нами, удивлялась, до чего мы странные. Да мне без разницы было видел нас кто или нет и такой голод накатил прямо как пожар непонятный какой-то. Я ей насасывал грудь и не заметил что он отлип от нее а потом я глянул и было слишком поздно и сердце у меня выскочило из груди я увидел как он стоит у ней между ног и член у него из штанов выпущен. Он его в нее направил и тыкнул в нее и что-то с ним не то вдруг и он весь содрогается и весь кончился даже не успев войти. Волокита на коленях как дурак а она испускает писклявый такой смешок ему и потом взяла меня в тот же миг и расстегнула меня и навела его в себя у меня в мыслях чисто белое всё и я слышал когда он вошел как она тихо взвизгнула свинкой. Голос у меня внутри пытался орать что все это неправильно и я знал целиком и полностью что так и есть и не мог остановиться хотя и ненавидел чистый этот вид ее, глупой этой мелкой сучки, и когда у нас все кончилось, кругом все стихло, как от ветра, который затих после бури. И я тогда понял, что Волокита, пока я был на ней, убежал от позора и что это последний раз, когда я его видел, пока он не явился ко мне домой с железным прутом. Все белое ейное разложено, будто снег, и как она смотрела на меня после того, как у нас все кончилось, долгим тихим взглядом, и я ее такую вообще ненавижу.

Ему сказала, что все еще больна, но не говорила, что с ней, уселась в кресле у печи, возвела вокруг себя стены и с кресла не подымалась. Сидела бессловесная. Он пытался разгадать причины такого ее поведенья и сказал Билли, что мать его до сих пор хворает из-за ос. Назавтра мальчишка пришел из школы красный и взвинченный, потолкался в тенях на кухне, супясь на мать, понаблюдал, как отец разводит огонь, пошел за ним на двор, покуда Барнабас наконец не обернулся и дернул ему головой, принеси керосину для ламп, кое в какие долить надо. Билли ни с места, а как заговорил, слова из него поперли. Он рассказал отцу, что его дразнили в школе, болтали, что мать его побила старуху Бабу Пиплз, обстригла ей волосы, чтоб ее пометить. Барнабас глядел на сына растерянно и затряс головой, принялся клясть его, сказал, чтоб шел нахер с этой чушью, но Билли мотнул головой и сказал, что это все правда, что в тот день он сам старую каргу видел издали на дороге, и волос у ней и впрямь не стало. Вид у ней как у блядской птицы, ну.

Барнабас встал с лампой над Эскрой. Спросил ее, что произошло. Наткнулся на захлопнутую дверь ее лица. Стоял и смотрел на нее, утратив дар речи. Наконец произнес, что ты наделала, Эскра? Что? Что ты с ней сделала? Она ничего не ответила, отвернулась от него, и тогда ослеп он к своему пылу. Отставил светильник, растряс ее, чуть ли не поставив на ноги из кресла, ущипнул ее за щеку. Вперил взгляд в глазное яблоко, что пронизало его синей стужей. Произнося слова, плевался. Что, нахер, происходит, Эскра? Она тебе сделала что-то? Что?

И тут лицо перед ним – совсем другой женщины. Отек сошел, и лицо ее обрело прежние черты, но в глазах видел он теперь полную перемену. Оставь меня в покое, прошептала она.

В итоге всего, что сталось, они едва разговаривали, и он наблюдал, как она продолжает от него отдаляться, тень в кресле у печи, целыми часами безучастна, как будто бы слушая радио, или же он видел ее бессловесным призраком по комнатам. Как начала она уходить на долгие прогулки во всякую погоду, словно чтоб убраться от него, и он смотрел, как она гуляет по их полям, но никогда не по чьему чужому, как будто на ферме она в ловушке, удерживаема чем-то помимо границ. Казалось ему, она взирает теперь на мир из какого-то далека, из места, где могла она управлять тем, что именно от этого мира впускает она в себя, видел он и разницу в ее повадках. Будто утратила она любовь к нему, но ничего про то не говорила. С жутким чувством продолжал Барнабас наблюдать. Он хотел, чтобы она ела, и каждый день готовил некий ужин, обычно из яиц, картофеля и мяса, а по утрам предлагал ей завтрак, но она просиживала перед тарелкой или плошкой и лишь ворошила ее. Может, врача тебе? спрашивал он. Она не выходила за домашние ворота и с Билли обменивалась всего несколькими словами и только если он сам к ней обращался, и мальчишка поглядывал на нее косо, словно была она неким зловредным близнецом его матери, начал приходить после школы позже.

Барнабас не знал, что с ней делать, и поэтому стал уделять больше времени хлеву, каждый день работая до полного изнеможения. Взялся с топором за рощицу между пастбищем и косым полем, где первым делом срубил древний дуб. Ладони в огне от замаха и укуса топора. Дуб поддался ему, и в тот миг показалось, будто сама природа прервала все свои дела, чтобы на это смотреть, погода затаилась в безмолвии, бо в последние секунды падения великое дерево исторгло скорбный стон. Ударилось оно оземь, и казалось, что задрожала не только листва на дереве, но и самый воздух. Срубил он и зрелое вечнозеленое дерево, очистил оба от веток, запряг лошадь и перетащил добычу во двор, свалив бесполезные ветви грудой на дрова. Вновь отправился к Джону-Джо, влез в их сбережения, отложенные на покупку нового скота. Назавтра Джон-Джо приехал с лошадью и телегой,