Черный снег - Пол Линч

и отправился искать Билли. Этот мальчишка валяется где-нибудь пьяный вусмерть. Покричал по двору и прошелся по дороге, пока не приблизился к владеньям Макдейда, там повернул назад. Билли. Пошел в курятник и увидел, что все птицы разбежались, не кормлены много дней, одна одинокая курица бродит по краю поля, пошел к ней, забрал. Поискал яйца, нашел одно, потом второе, вернулся в дом. Яйца в воде встали торчком, но он был слишком голоден и дела ему никакого, понаблюдал, как пенится над ними вода, встал у окна, счистил скорлупу. Белок – белая резина во рту. В окно увидел, как лошадь мотает головой на боковом поле. Эту животину не кормили невесть сколько. Натянул сапоги и вновь отправился наружу, прошел сквозь дневной сумрак по полю. Билли. Лошадь двинулась к нему и приветливо покачала головой, и он взял ее за недоуздок, повел к конюшне. Ты сколько тут уже, лошадь? А? Что ж еще лошади делать? Лошадь по каменным плитам прозвучала ярко, и он увидел, как стоит хлев холосто во дне этом, облеченный в грубый камень, бескровельный, ждет его, чтоб взялся он и довершил, и ввел он лошадь в конюшню и остановился. Было в том сумраке лошадиного навоза, и паутины, и прели, и едва пробиравшегося дневного света что-то еще, ощущение, дошедшее до него, человек, и как только он осознал это, обернулся и увидал, отпустил недоуздок, увидал, как взяты в кокон серого света обмякшие руки Билли, свисавшего с кровли, и что-то рухнуло в разуме Барнабаса, отвернулся он и вывел лошадь наружу, повел ее к полю, выпустил, смотрел, как она бредет к корыту, ничем не наполненному, кроме того, что уж там пало дождя, и стоял и смотрел в небеса, его ум темней чего угодно, сделанного из погоды и всего прочего, что стояло под солнцем.

Макдейд сидел на корточках, разматывал проволоку, а когда поднял голову, увидел, как сквозь деревья проступают очертанья Барнабаса, тот спотыкался по дороге, приближаясь к дому. Макдейд встал и задним ходом сдал в заросли. Вокруг него блистали белоснежно ягнята, а в левом резиновом сапоге зачесалась нога. Он привалился к дереву, вытащил ногу, почесал, снова глянул: Барнабас исчез, затем вновь появился на краю поля. Стоял так, словно был пьян вдребезги, сжимал руки в неуклюжие кулаки, звал Макдейда, щурился, но не видел его. Макдейд наблюдал за ним, видел, как Королевишна тоже следит за Барнабасом, нахер, только б эта псина меня не выдала. Эк оно казалось, что Барнабас едва способен говорить. В голосе у него звучала такая безысходность, что словно бы долетала до неба и там растворялась в тишине, и тогда Макдейду захотелось пойти к нему, но тому не бывать, пока человек этот не проговорит недоразуменье, какое между нами вышло, смотрел, как Барнабас развернулся и заковылял прочь.

Тяжко ступая, выбрался он из дома со старым табуретом для дойки в руке. Замер у конюшни и глянул в небо. Странные облака. Стояли над землей, сбившись в груды почти что шестиугольных ячеек, каждое облако посередке тяжко налито тьмой. По кромке оторочены электрическим светом. Он видел, что нависает за несоприкасавшимися краями синее небо, словно только и ждет, чтобы проступить насквозь.

Внутрь идти он не хотел.

Наблюдал, как по каменным плитам бес-ветер взбил воедино вихревое единство травы и листвы, миг чистой концентрической силы, что согнала их в неистовое существо, танцующий круг, который все плясал и плясал, покуда не осыпался, распавшись, травы и листва раздуты в разные стороны. Миг поразмыслил он над увиденным, будто мог извлечь из этого какой-то смысл. Стиснул зубы и вступил в конюшню, поставил табурет перед синевшими голыми ногами мальца. Постелил для него на полу свое пальто. Встав на табурет, увидел веревку на шее, сделал дело клятый двойной бабий узел. Потянувшись с ножом, чтобы перерезать веревку, закрыл глаза. У него самого из горла, когда резал, вырвался дикий животный звук, и он открыл глаза, чтобы поймать падающий мертвый груз, бережно уложил мальца на пальто. Срезал петлю с шеи, склонился к земле и поднял его. Вынес тело в свет дня и встал мрачно в тени хлева, окоченелость у тела прошла, и оно обвисло у него на руках. Мой милый мальчик. Не мог он помешать мыслям облечься живостью, образы и запахи Билли – еще малыша, легкого, как перышко, у него на руках, как нес его в постель, хворого ребенка, несколькими годами позднее, замученного жаром, сплошь горячая кожа и ручонки, обнимавшие, вцеплявшиеся в него крепко, не отпускавшие отца от себя. Мой милый мальчик. То, что нес он сейчас на руках, было как весь прах земной тяжко, и сердце его таково же.

Не ведал он, что ему делать, а потому положил его на еловый стол, свернул мальцу подушку из своего пальто. Дыханье у него замерло до жуткой тишины, а затем он выпустил его, выдох – холодный призрачный лик. Чувствовал на ладони холодную кожу Билли, осязал грубоватость его волос, разгладил большим пальцем синие веки. Диагональный ожог веревкой по обе стороны шеи, мягкий свет, приникший к окну, нежил ему лицо, придавал ему вид безмятежно прелестный, голубоватая лаванда кожи его, столько легкости, несправедливая краса. Барнабас стоял над мальчиком и желал говорить, но рот у него был забит, словно открыл он его и подставил под осыпь рыхлой земли, и набилась она в него, облепила язык, пристала к зубам, начала заполнять его изнутри.

Он взял мальца на руки и держал дольше, чем когда бы то ни было с тех пор, как был тот младенцем, слезы его на холодной щеке у мальчика горячи.

Пнул что-то легкое под стол и склонился поднять. Черный блокнот. Откинув обложку, увидел каракули Билли. Задумался, чего это блокнот на полу, а затем понял: малец был до того пьян, что и дела ему никакого. Понес его к печи, открыл дверцу, увидел, что огонь угас до унылой красной осыпи. Он скормил огню торфа и закинул дневник поверх, закрыл дверцу и уселся, раздавленный, в кресло у печи. Вдруг вновь вскочил. Распахнул дверцу печи, полез в нее, сквозь дым дотянулся к блокноту, понял, что тот еще не загорелся. Плюхнулся в кресло и открыл его, каракули мальца – чудная смесь строчных и прописных букв, увидел, что блокнот исписан путаницей дневниковых заметок и баек. Он принялся читать, и сердце его страшилось того, что это вторжение, однако остановиться он не мог. Вслед за тем, что читал