Черный снег - Пол Линч

Придется перебиться. Печь только-только затоплена. Барнабас оглядел кухню. Вот, сказал он. Есть краюха хлеба.

А где мама?

Наверху, в постели.

Мальчишка забрал хлеб, сунул его в карман пальто и схватил школьную сумку. Я после школы буду в городе, сказал он. Вышел в заднюю дверь и хлопнул ею. Барнабас постучал в окно и позвал его вернуться. А ну иди сюда, сын, сказал он. Билли насупленно остановился, а затем развернулся и потопал обратно к двери. Что? сказал он.

Сообразим тебе новую собаку на этой неделе?

Ага. Без разницы.

Какое бы сиянье ни держали в себе те белые облака, оно поблекло до серого, и солнце кралось за ними неприметным зверем. Он пошел в конюшню, поздоровался с лошадью, убрал в стойле, насыпал животному корм и налил воды. Погодя вернулся и увидел, что корм она съела. Похвалил лошадь, вывел ее на поле, и, пока шел он рядом с животным, накатило на него странное чувство одиночества, и он этому вторженью воспротивился. Отвернувшись от лошади, заметил, что участок проволочного забора у дома провис, словно кто-то на него упал. Он вернулся в конюшню за натяжителем, прошелся по периметру поля, проверяя упругость проволоки, и подтягивал, пока не взялся штриховать ему рубашку дождь. Возвращаясь к дому, увидел, что на веревке развешаны простыни, подошел, чтобы снять их. Они мягко колыхались, будто очерки детворы превращали их в призраков. Что-то в простынях тех его тревожило, и вблизи он понял, что это те самые простыни, испорченные пожаром, которые он нашел в шкафу наверху. Теперь они были аккуратно прищеплены и напитывались дождем, серые, как в тот же день, когда были испорчены. Какого хера она вытворяет? сказал он. Сорвал простыни с веревки, прищепки прыснули во все стороны, словно птички. Он скомкал грязные простыни, ринулся с ними в дом, встал перед печью и снова посмотрел на них, чтобы убедиться. Следы копоти по-прежнему были на ткани, и он замер, вспоминая все, что случилось после пожара, торопливо распахнул дверцу печи и кочергой запихнул простыни внутрь. Мгновенье стоял, покачивая головой, и в зеркале с резной рамой на стене увидел вдалеке очерк лошади под деревом.

Заметил он его позже. Заварил чай, нарезал хлеб, взял газету и сел за сосновый стол. Одним взмахом руки отодвинул его в сторону и только потом сообразил. Письмо. Взгляд зацепился за почерк – конверт адресован ему, на нем почерк Эскры. И тогда ощутил он, как что-то в нем затрепетало, глухая земля осыпалась в яму его желудка, он провел большим пальцем по опрятной надписи. Письмо на одну белую страницу черных букв, без обратного адреса. Он прочел его дважды, прочел медленно, отчетливо слыша ее голос, обошел кругом каждую фразу, словно каждую строчку проверяя на осязаемость и смысл, а когда завершил чтение, положил письмо себе на колени. Сидел в кресле у окна и предоставлял свету дня медленно умирать вокруг себя, в сумерках гнутые очерки мира, и трапеция света на еловом столе постепенно прочь от него. Тень на краю стола, и вот она постепенно набрякла и двинулась на него, осторожно прошлась по дереву, плющом расползавшееся очертанье, покуда неспешно не взяла в свою хватку руки Барнабаса, не поползла по предплечьям, а когда он встал наконец, оказался опутан весь, темнота комнаты, холод, огонь догорел, и тень, сотворенная из той тьмы, проникла внутрь него. Он оставил письмо на столе и медленно ступил на лестницу, добрался до спальни, закрыл дверь, задернул шторы. Сел на кровать, сбросил ботинки, закинул ноги под одеяла и натянул их до самой шеи. То, что сломалось внутри него, то, что ломается в мужчине, и он лежал неподвижней, чем ночь, что подкралась вокруг него охотником сумерек, тайно и неумолимо, и плескала темным бездным крылом в потолок, всю комнату пожирая.

Когда Билли вернулся домой уже затемно, Барнабас не услышал, как он вошел в комнату. Склонился над отцом, лампа у него в руках: огнь бледный на потолке. Мальчик зашептал, что происходит? Ты чего в постели? Барнабас не ответил, и Билли заговорил вновь, в голосе нарастающая дрожь. Ты заболел? Где мама? Барнабас в постели безмолвен, спиной к сыну, и тогда Билли обошел кровать, и встал по другую сторону, и увидел, что глаза у отца широко раскрыты во тьму, но ничего не воспринимают. Он потряс отца за плечо, и Барнабас сморгнул.

Наутро Билли вошел в комнату, держа в руках материно письмо. Глаза красны от слез. Он встал перед Барнабасом и тыкал в него пальцем, пока тот не пошевелился и не поднял взгляд, как тяжкий камень. Что мама имеет в виду? сказал Билли. Что значит, она едет домой? Что ты должен присмотреть за мной, пока она поправится?

Барнабас глядел на сына холодно и заговорил однозвучно.

Твоя мама ушла, сказал он. Уехала обратно, туда, откуда взялась. Говорит, что больше не может этого терпеть, сынок. Вот этого всего. Что нервы у ней сдали. Что она при таких делах не может заботиться о тебе. Она не вернется. Ей тут все равно никогда не нравилось. Говорит, что пришлет за тобой, когда сможет, но ты никуда не поедешь. Ты останешься здесь, вот как есть. Пусть возвращается сюда, вот как есть, коли охота ей быть обратно твоей мамой.

Билли безмолвен, лицо бело. Она разве не мама мне теперь?

Она все еще твоя мама. Просто последнее время она была не в себе. Вот и все. А теперь, прошу тебя. Оставь меня в покое.

В мальчике слова отца выпустили что-то на волю, словно бурей пуганных животных, и он подошел к окну, приоткрыл занавески и посмотрел наружу. Вид, какой известен был ему всегда, теперь зарядился чем-то другим, словно составляющие этого мира обрели полностью иной смысл. Он обернулся. Почему ты не пошел за ней? спросил он.

Я слишком поздно узнал, что она ушла.

Ты мог ее остановить, ну.

Ты же видишь, машины нет. Она уехала на ней.

Голос его на миг сорвался, потом он снова заговорил. У меня нет на это сил. Я вымотан. Прошу, оставь меня в покое.

Билли застыл, лицом с горькой обидой к отцу, глаза стали щелками, и он потянулся к нему и обрушил на него кулаки, неумолчно крича. Почему ты не пошел за ней? Почему не пошел? Ты мог пойти за ней.

Отец принимал удары неподвижно, глядя бессловесным зверем.

Он выпал из времени, ушел на самую