Черный снег - Пол Линч

глубину. Дни, проводимые как ночи, а ночи насквозь без сна, как днем. Там, где лежал он, была у него в уме каменная комната, отгораживавшая тусклый день, угрюмую ночь, часы в круженье вокруг него, словно бродячие псы, незваные, недоверчивые. В той холодной комнате он лежал, бодрствуя, вычеркнутый из живых, безымянный в собственной пустоте, а когда засыпал, сон был рваный, и в том рыхлом пространстве видел он оскаленные лица тех, кого любил он, но до кого не мог дотянуться. Она витала подобно призраку, дух ее сломлен, и он тянулся к ней, видел ее безразличие к нему, глаза холодны, будто и не знает его – будто разучилась своей любови, – оставляла его с беспримесной болью, та пронизывала все его бодрствующее бытие. До чего же любил он ее. Мука любви. Он грезил, что идет по дороге и навстречу ему процессия, и в той череде увидел он каждого, с кем знаком был, и вот шли они мимо, усталые, в старой одежде и с печальными лицами, и знал он, что все и каждый из них мертвы. Невдомек ему было, значит ли это что-нибудь. В часы бодрствования годы жизни его обретали такую тяжесть, что он чувствовал, будто более не способен поднять себя с постели, поднять себя в мир, чувствовал, что вытряхнут из своей жизни. Мерцали образы, и воспоминания заявлялись нежданно, дикие звери, выпущенные на волю, чтоб расхаживали опасно, и у каждого свой отчетливый смрад. До него дошло, до чего странным было для нее это место, когда она впервые его увидела, и совсем не то было оно, что она б назвала домом. Как крепко она его не выносила, но терпела, а он не позволял себе видеть, что бескрайнее и мифическое место, каким он видел его у себя в уме, всего лишь мечта, что место это скудное, и холодное, и дикое, и нет ему до них дела. До чего же любил он ее. До чего же любил.

В дневные часы он слышал, как внизу шумит Билли, как малец пытается поддерживать в доме жизнь. Во дворе скрипела колонка, подавая свой птичий голос, и каждые несколько часов доносился звук открываемой и закрываемой дверцы печи, иногда шум стряпни. Мальчик оставлял радио включенным на весь день, а потом появлялся с едой, говорил ласково, приносил куски хлеба с маслом и чай, пробовал стряпать суп, варил картошку и приносил ее в комнату, еще парную, но тарелки и миски громоздились у кровати едва тронутыми. По вечерам Билли прокрадывался потихоньку в комнату, наблюдал за отцом, боялся открыть шторы, а когда тот засыпал, осторожно натягивал на него одеяло. В тощем свете лампы видел себя призрачной фигурой на стене, не ведал, каково это – смотреть, как умирает человек, но думал, что, наверное, выглядит это примерно так. Прикидывал, может ли взрослый человек умереть от боли. Уговаривал отца выпить немного чаю, хотя бы глоток воды, и погодя Барнабас все же подносил чашку к губам. Глаза отца, потерянного ребенка. Мальчишка пытался говорить о матери, но Барнабас стерег молчание, словно рот ему завалило камнями, чтобы удержать внутри мертвецов, и он не замечал, как уверенность в бытии, какую хранил сыновний голос, начала его оставлять. Малец, неозаренный призрак среди теней в комнате, зубы страха погружены в него всё глубже.

Дни рыхло несло окрест дома, и вот однажды ночью вовсю засияла полная луна, засияла вновь, полускрытая в облаке, чуть меньшая, чем она есть. Он слышал, как дышит малец за дверью, слышал тихий скрип пола, когда Билли оказался наверху лестницы, в неподвижности, стараясь не шуметь или взять то, что кружило у него в голове, и дать ему выговориться. А когда Билли вошел в комнату чуть погодя и заговорил с Барнабасом, говорил он тихо, так, словно боялся, что слова его сокрушат то, что от отца осталось. Договорив, он не услышал ни звука, потряс отца за плечо разом и с ненавистью, и с любовью, увидел, что отец спит и слова, которые он произнес, остались неуслышанными, очертанья, что он озвучил голосом, распались до безмолвия.

Снилось Барнабасу, что он вновь трудится на больших высотах, стоит на высокой стали, и в каждой такой грезе пошатывался он, падал долгим паденьем. Трижды случались у него такие грезы, и просыпался он от них пропотевшим и беспомощным. И вот проснулся он и услышал барабан дождя по крыше, заметил, что во рту у него засуха. Сел и прислушался к дождю, услышал, когда тот прекратился, как дом наполняется тишиной, и заговорил сам с собою. Я не умираю. Радио выключено, и он не слышал никаких звуков Билли, и потянулся к воде, и увидел, что она допита, сунул язык в стакан. Вымахнул из постели, встал на слабые ноги, пошел так, будто ноги были ему внове, протопал вниз босиком. Каждая комната безмолвна в хватке холода, выдох его струился впереди него. В кухню. Увидел, что тут разор, будто случилась драка, стул на полу поломан, пустая бутылка виски на столе боком. Он поставил бутылку стоймя и кликнул мальца. Открыв печку, увидел, что огонь давно погас, увидел на столе рядом с виски тарелку с едой, начавшей плесневеть. Вновь кликнул мальца, но без ответа. Взялся за кувшин с водой, потряс его, увидел, что тот пуст, кликнул еще раз, услышал, как собственный голос неверен, откашлялся. Билли. Ты где? Вышел наружу с кувшином. Не имея понятия, что теперь за время суток.

Он нашел растопку и поджег ее, понаблюдал, как пламя пляшет, новорожденное, по дереву, и подержал у него руки. Надеюсь, малец не подался за нею следом. Далеко ли он вот так уйдет? Поедем вместе и вернем ее. Вот что мы сделаем. Комнату постепенно распирало теплом. Время послеобеденное, и ему удалось найти лишь пыль от чайных листьев в жестянке, а потому он напился просто кипятку. Заветренная горбушка, пожевать. Прибрал обломки поломанного стула и скормил их огню, оставил только сиденье, слишком большое оно, не влезло в печку. Пошел наверх в комнату, залез в комод, в тот ящик, где лежали в жестянке из-под печенья все деньги, но, открыв коробку, обнаружил, что денег никаких не осталось. Его же голос шепотом. Эскра. Сел на кровать и схватился за голову, вновь встал и принялся рыться в вещах Эскры, увидел, что взяла она из своего мало чего, но ее саквояж из чулана пропал. Он сел обратно на край кровати. Заплакал.

Внизу нацепил шляпу