Черный снег - Пол Линч

Она достала из банки овес, залила его горячей водой в кастрюле и поставила на плиту. Ущипнула соли и посыпала воду. Еще одна оса у окна. Билась о стекло, и Эскра отошла, глядя, как насекомое вылетает в открытую дверь. Вон отсюда. Наверху застонали половицы, послышались глухие звуки великого страданья, то Барнабас выбирался из постели и давай жаловаться стенам. Она оперлась о дверной косяк и позвала Билли, подождала, пока он крикнет, что встает, и через несколько минут он спустился, одетый к школе. Сел за стол и поигрался со своей кашей. Заворчал ей. Чай как моча разбавленная.

Не смей мне так говорить. Это остаток наших пайков.

Он отодвинул от себя чашку.

Дай сюда.

Сидел, перебирая пальцами, украдкой поглядывал на нее, что-то начинало ветшать в природе ее как таковой, в том, как волосы ей пронизало бо́льшим серебром. Она смотрела, как он хохлится, словно бы оборонительно, заметила на левой руке чернильные отметины, обвивавшие ему пальцы, хитросплетенье мальчишеского насилия, волны, и каракули, и изощренный череп с перекрещенными костями.

Ты почему рисуешь на руках? спросила она.

Ненаю.

Косолапо притопал по лестнице, закусив самокрутку, Барнабас, целиком одетый, только босой. Уселся в кресло у печи и достал пару носков. Заметил, что Эскра наблюдает за ним. То, как она говорит едва слышно. Чего ты ногти на ногах не подстрижешь? Он глянул на нее и ничего не сказал, обратился к сыну. Когда вернешься домой из школы, никуда не девайся. У меня для тебя дело есть.

Билли встал, пожал плечами и наклонился за школьной сумкой. Угу, без разницы.

Безразницы свои мне не суй. Барнабас схватил его и принялся любовно ерошить ему волосы, а мальчишка воспротивился, вырвался, лицо красное, выпученные глаза. Отстань, а. Вышел прочь за дверь.

Воздух между Барнабасом и Эскрой – вещь хрупкая, нажим выдерживал едва ли. Он вышел во двор и дверь в кухню за собой закрыл. Она взялась прибираться в доме, вернулась к кухонной двери и вновь открыла ее, прохладные сквозняки заплескали внутрь, затрепетали страницами кулинарной книжки на столе. Подошла к радиоприемнику, крутнула ручку, миг постояла, слушая. Не смогла вспомнить, что́ это она слышит, но музыка вдруг принесла смутное воспоминание из детства. Духовой оркестр в парке. Музыканты в черном. Рядом с ней сидит отец. Ум старается ухватить утерянные ею подробности, обретенные призрачные запахи жарящегося арахиса. Музыка из приемника накатила и стихла, оставила ее держаться за призрачную отцову руку, и стояла она, замерев, видя себя ребенком, чувствуя себя ребенком, на миг чувствуя горе утраты былой себя.

Взяла веник, подошла к входной двери и открыла ее. Услышала по ветру отдаленный собачий гав, высокую октаву птичьего щебета. Уловила и музыку пчел, нестройную, с какой-то странной фальшью. Подмела прихожую, прошла на кухню за совком и щеткой. Щетку нашла в ведре для торфа и покачала головой на Барнабаса за то, что вот так ее бросил, невозможный человек, принялась искать совок, нашла за задней дверью, пристроен возле ружья. Забрала щетку и совок в прихожую, склонилась над кучкой пыли и собачьей шерсти, вынесла ее наружу к изгороди и ссыпала в гущу кустов. Повернула обратно к дому, и тут-то странная музыка пчел проникла вглубь нее. Двинулась она к торцу дома, подав голову вперед, вслушиваясь, гадая, что же это такое, отчего они так странно жужжат. Подошла ближе, и то, что услышала, было пронзительно и тревожно, а то, что она видела, оставалось незримо, пока не оказалась она у улья, пока не сняла с него крышку. Те, кого она слышала и полагала пчелами, были вовсе не пчелами, а из пчел ее выжили совсем немногие. В тот краткий миг увидела она, как усыпан улей трупиками ее роя, ячеистый пол – средневековое буйство расчленения, словно окровавленное поле битвы. Пчелиные крылья, выдранные и разбросанные, по-своему, крошечно, ловили свет и отблескивали серебром, обломки пчелиных лапок как отдельные волоконца табака, отделенные грудные клетки и раскатанные повсюду головы, словно пчел казнили, и в некотором роде так и было, а еще она увидела, что у многих пчел не было брюшек. Те пчелы, что остались целыми, лежали на спинках, словно ошеломленные этой бойней, а насекомые, вторгшиеся убийственно для ее пчел, наводнили ей слух воинственностью – то было нашествие ос, колыхавшееся опасно, обращавшее воздух в дребезг. В этот миг она уступила им свой рассудок, замахнулась на ос, жестом машинальным, беспомощным, и поднятый движеньем ветерок навлек насекомых на нее. Вскипело ведро ос, тонких в талии, плеснуло в нее жалами. Они сломали белую печать рук ее, кожу, тонко натянутую на костях рук, на нежном изгибе шеи, пронзили ширь ее лба, мякоть между глазом и надбровной костью. Ощутила она, как боль мерцает белой молнией в глазу, а затем сгущается, пока не напитала всю голову. Отбивалась слепо, бестолково, спотыкаясь, попятилась, жгучая боль, словно кочергою, обжигала ее изнутри, разум отпал от нее. Иззубренные вдохи, и назад, и утратила она равновесие и рухнула навзничь, осиный яд плыл в ней, губы-ее-кожа-ее-руки-ее-ноги-ее набрякали им, и сил не осталось у ней в руках, и лежала она в зеленой траве, свернутая внутрь себя и тщетная.

Сияло весеннее солнце, и с неба тянулись прохладные потоки воздуха, и дрожали от них листья. Спорхнула с небес капустница, по слепому темному оку на каждом белом крыле, и всплеснула по воздуху прытко, взметнулась ввысь поцелуем нежным, добравшись на ветку ясеня. Отдохнув немного на молодом зеленевшем листке, вновь ринулась вниз, крылья сложены за головой, точно у падшего ангела. В тот миг, когда пришел за ней, он увидел, как бабочка покоилась на изгибе ее талии, белая орхидея. Он наклонился и взял ее на руки.

Смотрел, как она открывает один глаз, у второго веки заплыли, мрамор красного с синим, и пробормотала ему: пчелы мои погибли. Услышал же он мешанину слов неразличимых, нижняя губа набрякла, плечи, и руки, и горло распухли. На лбу отек, словно ее свалили камнем. Он слушал ее дыханье – сипенье, приложил пальцы к пеплу кожи ее, отнес ее в дом и сидел с ней у постели, покуда Билли не явился из школы. Отправил мальца за врачом.

Вышел во двор и медленно направился к ульям, увидел, что разорены они, услышал тишину, что была полна. Позже сказал ей, что ничего не осталось, личинки и яйца захвачены, мед съеден. Она не ответила, лежала неподвижно,