Черный снег - Пол Линч

Погоди, сейчас самое нелепое скажу. На днях сижу я у Тулли с пинтой, и тут один парень, который на грузовике гоняет в Дерри то и дело, здоровенная тупая башка, ни слова не вымолвит никогда, вдруг рассказывает нам эту байку. Говорит, был он у Мыса, и вдруг что-то как влепится ему в лобовое стекло, он выходит глянуть, а это огромная сова. Представь. Вся бурая, перебитая, свернулась в комок, но сердце еще билось, потому что, говорит, чувствовал его рукой. И не знает, что с ней делать, ну и подобрал ее, кладет на пальто свое на полу в грузовике, ездит, ищет ветеринара, но ни в какую не находит и говорит сам себе такой, надо ее бросать, что ж мне иначе делать с побитой птицей? Сует ее, значит, в мешок и закидывает в канаву. Это все после того, как он ее спасти пытался. Ну и я ему говорю, дескать, она еще живая была? И он мне, ага, по-моему. И тут встревает Олли Муни и говорит, может, убить ее было надо сперва? И этот повертывается и говорит ему, не хотел я ее еще раз убивать.

Барнабас грохнул выстрелом хохота, но тут же осекся и сморгнул. Макдейд пытался выдавить улыбку, но вместо этого веяло от него духом неприятностей. Барнабас глянул на него молча. Что это с тобой, Питер?

Макдейд вздохнул. Мы тут с Эскрой потолковали, сказал он. На днях. Она заходила, чуток поболтали. Попросила меня словечко тебе молвить.

Говоря это, он сунул руку в карман, взгляд у него метался, будто Макдейд не знал, куда ему смотреть. Достал белый конверт, положил на стол.

Барнабас посмотрел на конверт. Что это, Питер? произнес он.

Макдейд медленно поднял взгляд на Барнабаса, увидел, как в лице у него что-то переменилось, словно льдистая темень быстро надвинулась в глазах его, и, когда Макдейд собрался было заговорить, губы у него были мел. Заговорил же первым Барнабас, медленно, раскачивая головой. Арра, Питер. Скажи мне, что это не то, о чем я думаю.

Порыв холода миновал между ними, и язык у Макдейда оттаял и развязался. Эскра заходила ко мне, Барнабас. Намекнула на это. Тут все, что я накопил за последние несколько лет. Ты знаешь, как мне бы не помешало немного больше места. Это всего лишь одно поле, и за счет него можно покрыть крышу на хлеве. Я счастлив буду вернуть его обратно через год-другой. Сможешь выкупить его у меня, когда опять у тебя наладится.

Барнабас положил обе руки перед собою на стол, вытянул пальцы и оглядел их эдак медленно и чудно́, словно только что открылось ему, к чему эти отростки применять, и свернул ладони в кулаки. Глянул в окно. Обволакивающий этот вечер вокруг них и все то же давящее на глаза прекращение света. Он встал и заговорил медленно, продолжая качать головой. Зачем ты вмешиваешься, Питер? Лезешь не в свое дело? Зачем тебе это? Я уже почти выбрался, Питер. Почти выбрался. Разве не видишь, хлев почти достроен? После всего, с чем мне пришлось справиться. Зачем тебе брать и вот так оскорблять меня?

Чем больше он говорил, тем сильнее на лице у него проступало изумление, от которого глубже делался лед во взгляде, а щеки горели. Макдейд смотрел на него, не находя слов.

Барнабас продолжал. Не, сказал он. Я тебе скажу, что это, Питер. Ты пользуешься моим положением. Вот что тут такое. Ты сидел и ждал этого часа.

Барнабас резко отодвинул стул и уставился на дверь. Макдейд поднялся медленно, словно сам превратился в своего же мула после колотушек, глаза долу, а затем взглянул на Барнабаса печально, покачал головой, забрал конверт, неуклюже сунул обратно в пальто. Ты все не так понял, Барнабас, сказал он. Ты понял все не так.

Не, это вряд ли, Питер.

Макдейд неловко пожал плечами, направился к двери, но, прежде чем выйти, обернулся. Что ж, сказал он.

Барнабас отозвался. Ага. Вот и все, так-то.

В ту же ночь, после того как дом наконец затих, родителей своих Билли слышал даже и во сне. Всю ночь они являлись ему, бранясь, отцов рев обвинительный, титанический против материного оборонительного воя, их голоса словно некая непогода, что бесновалась в ярости над морем, налетала на дом и сотрясала его, разметывала и колотила посуду с буфета. Всю ночь досаждали ему подобные грезы, нахлывами возникали они и спадали, и по временам видел он едва ль родителей, бо снились они ему вне всяких очертаний, искаженные безобразные привиденья, составленные из частей их самих и других людей, лица, за какими тянулся он, чтоб их любить, но лица эти не могли ни слышать его, ни видеть, а иногда он видел в них лицо Джона Волокиты и кричал, и кричал до немоты. Отец сливался с матерью в некое зловредное единое божество. Всю ночь казалось Билли, что виденья эти обуревают его, а на рассвете, проснувшись, он чувствовал себя уставшим и измученным и сколько-то просидел на краешке кровати, тер глаза кулаками, темный ил тех грез растерянным пеплом поверх утра, покуда наконец не встал он и не услышал, что дом покоен.

Она шла к дворовой колонке, и этим нежнел утренний воздух – мягкий плеск капота, босые ноги по каменным плитам, пальцы на ногах поджимаются от холода. Высота неба – синее головокруженье: в такой день стоит оставить двери открытыми, впустить ярый воздух. В руке у нее фарфоровый кувшин с пустым белым пузом, испещренным тонкими трещинами, то могла быть тайная карта рек исчезнувших, давным-давно высохших, и трещины эти увлажнились водою из колонки, что устремилась серебром внутрь того брюшка. Она вошла в дом, потянулась за жестянкой и увидела, что чая почти не осталось. Чайник уже кипел. Напиток она заварила слабенький и оставила его на подольше.

Буря с Барнабасом – не один день назад. Оба друг другом ушиблены, и она видела, до чего страдал сын, как носил он эту обиду в глубине глаз, словно из-за них потемнело что-то у него внутри. День спустя они примирились, и она призналась ему, что допустила ошибку. Утратила самообладание и не доверяла ему.

Все наладится, сказал он.

Обязано наладиться, ответила она.

Слишком поздно заметила она пропасть, навсегда разверзшуюся между Барнабасом и Питером, тот больше не заходил, сладчайший человек, какого не сыщешь, но кислятину терпит сладость в неких пределах, пока не превратится в горечь. Она говорила себе,