Черный снег - Пол Линч

разве что прихватывал где-нибудь несколько досок. Она видела, как он все больше раздражается, временами возвращается к тем же удручающим повадкам, когда огрызался даже на стены, будто тени над ним насмехались. Она занималась хозяйством, присматривала за пчелами и слышала в их гуле легкое возбуждение. Не могла понять, что им не так. По вечерам ненадолго садилась за пианино. Приникала к музыке. Ноты на листе ложились пред нею безупречной абстракцией, и она погружалась в них, пытаясь сделать их осязаемыми. Музыка возникала обрывками красоты, спотыкалась и спешила дальше, и вновь рассыпалась, словно окостенелостью ее пальцев музыку из ее идеала никак было не выпростать. Она бросала и ощупывала изъязвленную ткань между пальцами, смотрела на фотографии, расставленные на пианино. Видела мать с отцом, только что поженившихся, мать с прямой спиной на стуле, руки неловко сложены перед собою. Отец чисто выбрит, каким она его никогда не знала. Мальчишеское лицо с торчащими ушами и мелкими неуверенными глазами. Другая фотография отца, сделанная много лет спустя, и те же глаза теперь углублены пониманием. Газета у него на коленях, белая трубка во рту под черным полумесяцем усов. В каждом снимке видела она, как родители смотрят в бездну грядущего, для них непостижимого, и устремляла свой взгляд им навстречу через мост постижения всего того, что сталось. Их тяготы, боль и маленькие успехи. Желтуха, от которой отец пожелтел, обернулась для него медленной смертью от рака. Как его уход оставил мать бедной и сломленной – мужчина, угасший до изможденных костей в спальне, усохшее олицетворение упадка семьи. И тогда она подумала о хлеве, о том, как он стоит, и до чего величествен, но как в определенном смысле из-за его бескровельности он уже казался развалиной, словно постройка эта была равносильна краху еще до своего завершения. Будто смотреть на нее можно из какого-то странного грядущего и видеть в нем их собственный крах. Как раз в тот миг она собралась с решимостью, встала из-за пианино, двинулась в прихожую и надела пальто. Отправилась навестить Питера Макдейда.

Он покинул пустоши, имея в руках двух бежево-бурых кроликов, шеи у них вывернуты так, словно оба млекопитающих обернулись посмотреть, что принесло им их смертный миг. День качнулся к маятниковой точке сумерек, Барнабас шагал, а задние лапы кроликов чиркали по траве. Пустоши начали сливаться с более яркими оттенками плодородных полей, и он приблизился к большим воротам, перекинул кроликов за шелушившиеся железные перекладины и перебрался через них сам, зашагал вверх по склону. Близ вершины увидел он, что земля выполаживается, и осознал, что вышел на пастбище, по безмолвно глядевшим очеркам дальних деревьев, остановившим его как вкопанного. Между них не пойду. Вернулся, перекинул зайцев через ворота и тело свое перевалил, двинул большим кругом. Никакая эта земля не его, и на ум ему пришли неосмысленные коровьи взгляды, и он задумался о Мэттью Пиплзе, как налегал тот на лопату, ширококостный подвижный вес чистой силы. Вразвалочку по двору, с Циклопом по пятам. Музыка его смеха после анекдота, взлет ее. Думал он о том человеке и о псе, как стояли они во дворе, и ему не верилось по-настоящему, что и тот и другой мертвы. Он вспоминал времена, когда принес к Пиплзам домой кусок пашинки, Мэттью Пиплз открыл дверь, подтягивая на себе пояс-веревку. Наблюдать, как бросает Мэттью три грязные картофелины, не моя, в котелок на костре и как туда же роняет мясо, чтоб варить. Бурая накипь поверху от картофельной грязи. Барнабас прыжком из кресла в бешенстве. Иисусе Христе, сэр. Нельзя ж варить блядский стейк. До сих памятно ему было, как очерчивало Мэттью Пиплза огнем, старался увидеть его отчетливо, да не мог.

День впал в синюю свою пору, и все в этом свете казалось ему более насыщенным, будто вечер сгущал деревья, а полотно природы наполнялось тайной. От сказительства грачей галдел самый воздух, Барнабас вышел на тропу, прорезавшую заросли утесника и ежевики, и вела она сквозь рощицу. Тогда-то перед ним и открылся вид на дом Пата Волокиты. Он про то и не думал и остановился, дом в синеватом свете смягчился до индиго, все в том доме застыло до едва слышимого шепота, ни дыма из трубы, ни людей при доме. Что-то у него в уме принялось расслабляться и двигаться вперед, и он чувствовал это как замысел, обретавший очертанья, к дому он зашагал еще до того, как возник в нем ответ. Спустился по уклонам полей, остановился перед домом и с отвращением оглядел беспорядок во дворе: жестяные банки среди битых ящиков и обломков досок, крестьянская техника, целая или части ее, словно кто-то когда-то брался что-то чинить, а потом бросил ржаветь.

Он вошел во двор, вдохнул его запахи, керосин, деготь и еще что-то неуловимое, будто слабый запах испорченной пищи, медленно подобрался к окну, заглянул внутрь, в доме темно, очертания стула и кухонного стола. Повернулся, глядя в сторону собственного дома, и тогда понял, что именно искал. Окно открывало прямой обзор: темневшая вдали крыша – его дом. Ты нас видел ясно-внятно, сказал он себе. Видел весь тот пожар. И сидел тут, ни хера не делая. Он потянулся к двери, схватился за засов, но тут глянул за приусадебный участок, увидел фигуру Пата Волокиты, как тот идет через поле, замер, убрал руку с засова, поспешно развернулся, через двор, к забору, не ведая, был ли замечен.

Кроликов он повесил в конюшне и кликнул Эскру, но услышал лишь тишину дома. Помыл руки, налил себе чуть теплого чая, Христе нахер, и стиснул чашке горло. Наклонился подтянуть сползавший носок и краем глаза заметил, как кто-то прошел за кухонным окном. Мужчина возник у задней двери, а затем тихий стук. Повернулась дверная ручка. Кого вообще?.. Он стоял, выжидая, и уже едва ль не выпрямился во весь рост, но тут увидел, кто входит в кухню. А, это ты, Питер, сказал он. Не знал, кого и ждать.

Это я, так и есть.

Питер Макдейд в резиновых сапогах, один глаз наставлен на Барнабаса, второй косит в окно, стоял, чеша себе синий подбородок.

Эскра не дома, а?

Не. Должно быть, запозднилась из города.

Макдейд подошел к столу у окна, уселся, подвинул лежавшую там книгу, чтоб хватило места его большим рукам, оперся на них.

Хочешь, заварю свежий чайник, Питер? Чай, как оно тут обычно, остыл.

Не, и так сойдет.

Барнабас взял свою чашку и сел напротив. Ты хлев видал?

Ага, на прошлой