Сталин и заговор Тухачевского - Валентин Лесков

То, что случилось, для маршала явилось неожиданностью, хотя чего-нибудь неприятного он ждал. По наркомату уже шли разные слухи, дискредитировавшие его. Личного общения с ним демонстративно избегали. Приказания исполнялись неохотно или под всякими предлогами саботировались. На посланное Сталину письмо с просьбой объяснить причину изменения отношения к нему — ответа не последовало. Как человек опытный в делах политики, маршал отлично понимал, что это означает.

При таких обстоятельствах, с самым мрачным лицом и в очень плохом настроении, он отправился навестить больного Гамарника. Тот находился дома, но продолжал усиленно работать с помощью своих секретарей, непрерывно доставлявших ему служебные бумаги. С ним Тухачевский наедине обсудил ситуацию, а затем отбыл к себе на подмосковную дачу. Видимо, предлогом он избрал то, что «ждет ответа от Сталина».

Конечно, там он не тратил времени впустую: ставкой являлась собственная голова! Надо было что-то предпринимать И он, ясное дело, предпринимал. Такой вывод следует даже из весьма скупого рассказа сестры. Она, как и другая сестра Тухачевского и мать, несмотря на привилегированное положение мужей, была совсем не в курсе дел брата. Зиму 1936 г. Арватова вспоминала так: «Никто (из домашних. — B.JI.) и заподозрить не мог, что над нашей жизнью собираются черные тучи». О последующем она рассказывает таким образом: «Перед отбытием (в Куйбышев. — В.Л.) маршал поехал на несколько дней на дачу в Петровское (!) — провести время с семьей. Туда мы и нагрянули вместе с мужем (Юрием Ивановичем Арватовым. — В.Л.) и Николаем Николаевичем (братом маршала. — В.Л.).

И до этого в его служебной судьбе бывали назначения и перемещения. И ни у кого из нас не вызывало сомнений очевидное. Но когда я увидела Мишу, поняла, что происходит нечто экстраординарное. Я никогда до того не видела его столь подавленным и удрученным. И обед за столом, обычно веселый и оживленный, происходил с ощущением неясного беспокойства. И самое удивительное, прежде приветливые женщины, обслуживающие маршала и его семью, были надменны и откровенно враждебны. Они тоже что-то чувствовали или знали уже о происшедших переменах. Больше я никогда не видела Мишу.

Пришла и наша черная пора (арестована 14 июля 1937 г. — В.Л.). Моего мужа, военного летчика, героя гражданской войны, обвинили в присвоении орденов и шпионаже. Меня в том, что я была связной между двумя шпионами — братом и мужем. Позднее, года через два, подобрали мне формулировочку хоть и более жесткую, но и более «правдивую». Она обозначалась ЧСИР, что расшифровывалось — член семьи изменника Родины. Иначе говоря, 58 статья».

Ясно, что после тревожного обеда (мужчины имели достаточно информации ввиду исключительной опасности положения) они уединились, отправившись на прогулку, чтобы не было подслушивания. И обсуждали ситуацию вполне откровенно. А затем Тухачевский дал им свои указания, и они тут же вернулись в город, чтобы встретиться с нужными людьми.

13 мая вдруг позвонили из секретариата Сталина. И сообщили, что генсек Михаила Николаевича все-таки примет, сегодня. Действительно, 13 мая («зловещее» число, на которое Сталин предпочитал ставить всякие неприятные вопросы) он принял опального маршала. И в разговоре обнадежил и успокоил. Перемещение маршала в округ он объяснил необходимостью замять страшный скандал: ведь его, Тухачевского, порученец — арестован НКВД вместе со «знакомой» Кузьминой, как иностранные шпионы, вина их неоспоримо доказана.

Тухачевский Сталину, понятно, не поверил. И какие-то действия продолжал предпринимать. Сомнительно, однако, что их сопровождал успех: противная сторона тоже действовала, имея большое преимущество, будучи официально признанной властью.

20 мая, перед самым отъездом, маршал зашел в Наркомат, в партбюро, заплатить партийные взносы. Он был мрачнее тучи. Сказал в разговоре, что сегодня уезжает. Некоторые верные друзья высказали желание проводить его. Он попросил, однако, проводы не устраивать. (Слишком бы напоминало проводы Троцкого в ссылку и грозило таким же скандалом, совершенно не нужным!) В тот же день Тухачевский отбыл, как частное лицо.

21 мая, в первый день работы партийной конференции Приволжского военного округа, Тухачевский прибыл в Куйбышев. Вот тут-то и начинается самое интересное.

По вполне официальным данным, еще 15 мая (когда маршал находился в Москве) был арестован его лучший друг, бывший начальник его штаба, а в то время заместитель командующего Московским военным округом Б. Фельдман. Уже 19 мая (всего через 3 дня!) он дал показания против Тухачевского, как главы заговора, и рассказал в НКВД много «интересного». Конечно, Тухачевский, при его связях, тут же об этом узнал. Следовательно, оснований к тому, чтобы быть темнее тучи, имелось с избытком!

Следственная машина, подгоняемая Ежовым, работала полным ходом. Одного за другим участников заговора, связанных с Фельдманом, Корком и другими крупными руководителями — оппозиционерами, подвергали аресту и отправляли на допросы. Заговор рушился буквально на глазах. Находить полноценную замену арестованным командирам становилось все труднее, появилось много колеблющихся, учащалось неповиновение.

Тухачевский появился на заседании конференции к вечеру 21 мая. До этого он уже успел побывать в штабе округа и там провести совещание с командирами соединений. При этом своему старому сослуживцу Я.П. Дзениту он предложил пост начальника штаба округа. Дзенита, бывшего в 1920 г. начальником разведотдела штаба Западного фронта, позже крупного штабного работника, генерал-лейтенанта, он знал очень хорошо. Тот имел крепкие антисталинские убеждения и вполне находился под влиянием своего начальника. Это явно чувствуется по его воспоминаниям. «Михаил Николаевич, — пишет он, — обладал счастливым даром: сразу находить общий язык с подчиненными, подключался к их работе и подключал их к своей».

«Судьба сводила меня с ним неоднократно. На моих глазах протекала почти вся его практическая деятельность по подготовке и осуществлению наступления войск Западного фронта весной 1920 года. В том же году осенью я выполнял боевые приказы М.Н. Тухачевского как командир 12-й стрелковой дивизии. Затем, уже после Гражданской войны, меня назначили в одно из управлений Штаба РККА, и по характеру своей новой работы мне опять очень часто приходилось встречаться с тогдашним начальником этого высокого учреждения М.Н. Тухачевским».

Дзенит вполне разделял взгляды маршала на генсека. Это видно из такой вот его реплики: «Сталин всегда с ревнивой предубежденностью относился к деятельности и мыслям Тухачевского. Михаил Николаевич не заблуждался на сей счет».