Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

предотвратить то, что последует. Джонни Калабрезе заявит на тебя права, и империя твоего отца падёт в руки человека, который заказал его смерть.

Признание повисает в воздухе между нами. Мои ноги подкашиваются, и я опускаюсь в кожаное кресло позади себя.

— Семья Калабрезе... они убили моего отца?

Молчание Маттео служит ответом. Я закрываю глаза, вспоминая смех отца, его гордую улыбку, когда он навещал мою художественную студию в прошлом месяце, его обещание быть на моём выпускном. Всё исчезло из-за мира, которого я так усердно пыталась избегать.

И вот я здесь — мне предлагают выбор, который на самом деле вовсе не выбор. Выйти замуж за Маттео ДеЛука — человека, который одновременно пугает и очаровывает меня, о котором я годами старалась не думать; старалась не замечать, как он заполняет комнату своим присутствием. Человека, который заставляет меня чувствовать себя одновременно и в плену, и в безопасности. Человека, который на шестнадцать лет старше меня и был лучшим другом моего отца.

Или выйти замуж за Джонни Калабрезе и стать ещё одним трагическим несчастным случаем.

Мой разум художника играет со мной, набрасывая контрасты. Властная сила Маттео против садистских порывов Джонни. То, как глаза Маттео следят за мной со смесью вины и желания, против того, как Джонни смотрит на женщин, словно на игрушки, которые нужно сломать. Воспоминания о том, что Маттео всегда был рядом, защитная тень на переферии, против историй о жёнах Джонни и их «несчастных случаях».

Когда я снова открываю глаза — слез нет.

— У меня есть условия, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я себя на самом деле чувствую. Это может и клетка, но будь я проклята, если не установлю хотя бы некоторые правила своего заключения.

Тёмная бровь Маттео слегка приподнимается, удивление и что-то похожее на уважение мелькает на его лице.

— Озвучь их.

— Я заканчиваю учёбу. Я сохраняю свою художественную студию. Я оставляю собственный банковский счёт, — Я делаю глубокий вдох. — И этот брак будет номинальным. Может, нам и придётся жить вместе, но мы не будем... мы не будем...

— Делить постель? — Его голос низкий, опасный. Он наклоняется, опираясь руками на подлокотники кресла, заключая меня в ловушку. — Не ставь условий, которые не можешь осилить, девочка. Этот брак будет настоящим во всех смыслах. Меньшее вызовет подозрения.

Моё тело немедленно меня предаёт. Жар приливает к щекам и распространяется ниже, а сердце стучит так сильно, что я уверена — он это слышит. На таком расстоянии его одеколон окутывает меня — нечто дорогое и мужественное, отчего у меня кружится голова. Я вижу проблески серого в синих глазах, лёгкую щетину на челюсти, крошечный шрам над правой бровью. Мой профессиональный взгляд фиксирует эти детали против моей воли, уже зная, как бы я его нарисовала: маслом, в тёмных цветах и острых линиях, опасность, едва сдерживаемая дорогим костюмом.

Делить с ним постель. Слова отдаются эхом в моей голове, принося с собой нежеланные образы.

Нет. Мне противно от собственных мыслей, от того, как моё тело реагирует на его близость. Он лучший друг моего отца. Убийца. Само воплощение мира, из которого я пыталась сбежать.

И теперь я буду его женой. Эта мысль бьёт меня почти физически. Всё, ради чего я работала, мечты о нормальной жизни, которая у меня была, — исчезли. Вместо вернисажей и художественных выставок моя жизнь станет чередой бесконечных благотворительных гала-вечеров и семейных торжеств. От меня будут ждать, что я буду мило улыбаться у его руки, играть в идеальную жену мафиози, как это делает моя мать. Мысль о том, чтобы стать похожей на неё — пустые глаза за дизайнерской одеждой, утопление своего несчастья в таблетках и коктейлях — вызывает приступ тошноты.

Придётся ли мне отказаться от искусства? Станет ли моя студия просто ещё одной комнатой в его особняке, а краски будут собирать пыль, пока я учусь разбираться в устройстве нашего мира? А дети... Господи, он будет ждать детей. Наследников его империи. От мысли о том, чтобы привести невинные жизни в этот кошмар, мне хочется кричать.

— По рукам? — тихо спрашивает он, его дыхание тёплое на моём лице.

Я думаю о своём отце, о Джонни Калабрезе, о жизни, которую я хотела, против жизни, которую меня вынуждают принять. О своей матери, которая променяла душу на безопасность и дизайнерские платья. О Кармине, который использует мой брак, чтобы укрепить власть. О Маттео, который всегда был одновременно безопасностью и тьмой, защитой и угрозой.

Я буду заперта в позолоченной клетке, от меня будут ждать, что я стану идеальной женой одного из самых опасных людей в Нью-Йорке. Больше никаких вечеров в студии, никакой свободы приходить и уходить, когда мне вздумается. Всё будет контролироваться, отслеживаться, организовываться. Всё моё существование сведётся к тому, чтобы быть украшением на руке Маттео ДеЛука.

А по ночам... по ночам мне придётся греть его постель. Моя кожа покрывается мурашками от этой мысли и я ненавижу себя за дрожь, пробегающую по телу. Это не похоже на страх, и это пугает меня больше всего. Как моё тело может так реагировать на того, кто олицетворяет всё то, от чего я убегала?

Наконец, я посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — шепчу я, и этим единственным словом вершу свою судьбу.

Глава 4. Маттео

Рассвет застал меня в личном спортзале, где я бил тяжёлый мешок точными, жестокими ударами. Каждый удар отдавался эхом в пустом зале, вторя ритму обвинений в моей голове. Чудовище. Хищник. Предатель.

Пот стекает по моей обнажённой груди, пока я выплескиваю ярость, которая накопилась с тех пор, как Изабелла покинула кабинет. Её прошёптанное «да» преследует меня, наряду с выражением поражения в её глазах — словно я лично погасил в ней какой-то жизненно важный свет.

Мешок выдерживает очередную серию комбинаций. Левый хук. Правый кросс. Апперкот. Каждый удар отдаётся волнами по моим обмотанным бинтами рукам, но боль никак не охлаждает мой разум. Я годами защищал её, издалека наблюдая, как она расцветает в художницу, не давая темноте нашего мира коснуться её невинной души.

Теперь я стал именно тем, от чего ей нужна защита.

Ирония была бы забавной, если бы не была такой чертовски трагичной.

Кровь просачивается сквозь бинты — я снова разбил костяшки. Хорошо. С физической болью легче справляться, чем с воспоминанием о лице Изабеллы после новости о браке. Чем с тем, как она смотрела на