Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Пока я, оцепенелая, иду к больничной палате, где лежит тело отца, то слышу обрывки жаркого спора позади. Глубокий голос Маттео гремит:

— Я дал обещание Джованни...

За которым следует вкрадчивый ответ Кармина:

— Тогда ты знаешь, что нужно делать.

Я остановилась у дверного проёма и смотрела рука дрожит на ручке. Сквозь маленькое окошко я вижу неподвижную фигуру под белой простынёй, и реальность происходящего лавиной обрушивается на меня. Это не одна из моих картин, где я могу контролировать тени, где я могу выбирать, что показать, а что скрыть. Мой отец мёртв. Мой тщательно выстроенный мир художественной школы и нормальной жизни только что разбился вдребезги.

Внутри палаты аппараты молчали. Простыня полностью его укрыла, но я всё равно видела сильную линию его подбородка, руки, которые когда-то поднимали меня на плечи, когда я была маленькой. Руки, которые, вероятно, убивали людей. Руки, которые совершенно точно приказывали убивать. Но также, это те руки, которые держали мои пальцы, когда он впервые учил меня рисовать, говоря, что искусство — это побег, способ стать чем-то другим, нежели тем, кто мы есть.

Ноги подкосились и я опустилась в кресло рядом с его кроватью. Ещё вчера утром он был за столом, пил свой эспрессо и, как всегда, читал газету. Он спрашивал о моей дипломной выставке и тёмные глаза сощурились в уголках, когда он улыбался.

— Покажи им, кто ты, bella mia, — сказал он, сжимая мою руку. — Искусство — это самая чистая истина, что есть в жизни.

Он пытался со мной попрощаться? Знал ли он, что должно произойти?

Я тянусь к его руке под простынёй, но останавливаю себя. Я не хочу чувствовать холод, не хочу, чтобы это было моим последним воспоминанием о нём. Вместо этого я вспоминаю его тёплым и живым: как он учил меня смешивать цвета, когда мне было пять; как поддерживал меня на первом велосипеде; как вытирал слёзы после моего первого разбитого сердца. Всегда сильный. Всегда рядом.

— Папа, — шепчу я, и голос мой срывается. — Папа, пожалуйста.

Горе обрушивается на меня, как физический удар, и внезапно я не могу дышать. В груди слишком тесно, каждый вдох даётся с трудом. Флуоресцентные лампы слишком яркие, слишком резкие, превращая всё в гротескный натюрморт: белую простыню, серые стены, хромированные поручни больничной койки. Мой взгляд художника тщетно пытается разложить это на фигуры и тени, отчаянно пытаясь осмыслить бессмысленное.

Из моего горла вырывается всхлип, резкий и первобытный. Я прижимаю кулак ко рту, чтобы заглушить его, но это всё равно что пытаться сдержать океан. Годы тщательного самоконтроля рушатся, когда приходят слёзы — горячие и нескончаемые. Я плачу по отцу, которого знала: тому, кто сидел на каждом школьном художественном показе, кто учил меня видеть красоту в тенях.

И я плачу по отцу, которого не знала: тому, кто правил нью-йоркским подпольным миром, у кого были враги, достаточно опасные, чтобы уложить его в гроб.

Воспоминания нахлынывают, обретая новый смысл. То, как он всегда проверял машины, прежде чем мы в них садились. Вооружённые мужчины, которые следовали за нами на почтительном расстоянии, когда мы ходили по магазинам. Ночи, когда он возвращался поздно, с напряжением, упавшим на его плечи, но всегда останавливался, чтобы поцеловать меня в лоб и расспросить о моей последней картине.

Он так старался подарить мне нормальную жизнь, позволить мне жить во свету, пока он разбирался с тьмой. Но тьма всё равно нашла нас.

— Я должна была слушать тебя, — шепчу я, сжимая край его кровати так, что костяшки пальцев белеют. — Должна была позволить тебе научить меня твоему миру, вместо того чтобы прятаться в своём. Должна была сказать, что люблю тебя этим утром, вместо того чтобы умчаться в студию.

Слёзы падают на белую простыню, оставляя маленькие тёмные круги. “Как краски на холсте” думаю я истерически. Как капли полуночно-синего, упавшие на мой кроссовок всего час назад, когда мой мир был ещё не был в руинах.

— Мне очень жаль, папа, — шепчу я. — Я должна была быть здесь. Я должна была...

Но я не знаю, как закончить. Должна была что? Принять мир, от которого он пытался меня защитить? Уделять больше внимания опасности, вместо того чтобы прятаться в искусстве?

Дверь за моей спиной открылась, и я, не оборачиваясь, поняла, что это Маттео. Его присутствие заполняет комнату опасностью, словно дым, это невозможно игнорировать. Я пытаюсь вытереть слёзы, восстановить самообладание, но это всё равно что пытаться отстроить песчаный замок после того, как прилив уже наступил.

— Твой отец хотел бы, чтобы ты сейчас была сильной, — тихо говорит он.

Из меня вырвался безразличный смех.

— Сильной? Я студентка художественного факультета. Я рисую красивые картинки. Я не... я никогда не была... — Слова застревают у меня в горле.

— Ты дочь Джованни Руссо, — говорит Маттео, его голос нежный, но твёрдый. — Ты сильнее, чем думаешь.

Не знаю, верю ли я ему. Вместо этого я смотрю на тело отца в последний раз, пытаясь навечно запечатлеть в памяти каждую деталь. Гордый профиль под простынёй. То, как его присутствие заполняет комнату даже после смерти. В последний раз я рисовала его в подарок ко Дню отца: портрет в кабинете, очки для чтения на кончике носа, тёплый свет лампы, смягчающий черты. Я изобразила его добрым, открытым.

Теперь я задаюсь вопросом: видела ли я его вообще когда-нибудь по-настоящему?

Его голос эхом отдаётся в голове: «Помни, кто ты, bella mia. Ты художница, да, но ты также моя дочь. А в нашем мире это имеет значение, хочешь ты того или нет».

— Пойдём, — мягко говорит Маттео, и на этот раз, когда его рука касается плеча, я не отстраняюсь. — Нам нужно кое-что обсудить.

Я прижимаюсь поцелуем к закрытому простынёй лбу отца, и теперь слёзы текут свободно.

— Ti amo, Papa, — шепчу я. — Perdonami.

Я люблю тебя. Прости меня.

Выходя следом за ним из палаты, я физически ощущаю тяжесть чужих взглядов: расчётливый взор Кармина, заплаканные глаза матери и любопытство персонала больницы, считающего нас просто ещё одной скорбящей семьёй. Если бы они только знали, что происходит на самом деле.

Если бы только я сама знала.

Но одно становится пугающе ясным: безопасная, обособленная жизнь, которую я для себя выстроила, всегда была лишь иллюзией. Красивой картиной, нарисованной, чтобы скрыть правду. И теперь эта иллюзия рушится, оставляя лишь тени и груз всего того, о чём отец никогда не говорил. Всего того,