Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Она не ошиблась.

Дверь в спортзал открылась, и вошёл Антонио с планшетом в руке. В свои пятьдесят пять мой консильери двигается с той же смертоносной грацией, что и тогда, когда я принял бразды правления семьёй пятнадцать лет назад. Его серебристые волосы и внешность дедули маскируют один из самых острых тактических умов в Нью-Йорке.

— Босс, у нас новости.

Я наношу последний удар, от которого мешок сильно раскачивается на цепи.

— Докладывай, — приказываю я, разматывая руки. Белая марля окрашена в пурпурный — подходящая метафора для того, что я собираюсь сделать с жизнью Изабеллы.

— Семья Калабрезе недовольна помолвкой. Джонни посылает угрозы, — Антонио проводит пальцем по планшету. — Мы усилили охрану вокруг квартиры и студии мисс Руссо. Отец Романо назначен для обеих церемоний — похорон и свадьбы. И... — Он колеблется.

— Что?

— Мать мисс Руссо у главных ворот. Она... довольно настойчиво хочет вас видеть.

— Вот чёрт, уже? — Я выругался по-итальянски. Конечно, Шер явилась сразу, вероятно, чтобы договориться о своей доле в этой сделке. — Отправь её в мой кабинет. Сначала я приму душ.

Тридцать минут спустя я шёл в одном из своих фирменных чёрных костюмов; волосы всё ещё влажные, когда я вхожу в кабинет и вижу Шер Руссо, расхаживающую по периметру на дизайнерских каблуках. В сорок пять лет она по-прежнему ошеломляюще красива: гладкие светлые волосы и элегантные черты.

Но если красота Изабеллы естественна, бессознательна, то красота её матери — это оружие, тщательно отточенное и приведённое в действие. У них одна и та же бледная кожа и тонкие черты, но в Шер есть жёсткость, которую Изабелла пока не постигла. Пока.

— Как ты посмел? — шипит она, резко оборачиваясь ко мне, её лицо — идеальная маска материнского гнева. — Мой муж ещё даже не остыл в могиле, а ты уже принуждаешь мою дочь к браку?

— Сядь, Шер, — говорю я холодно, мне уже осточертели её закидоны. — Мы оба знаем, что ты здесь не из-за материнской заботы.

Маска резко спадает, когда она садится, элегантно скрестив ноги. Даже в трауре она идеально уложена, ни один платиновый волос не выбился из причёски. Её чёрное платье от Шанель, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц.

— Хорошо. Давай обсудим цифры.

— Твоё содержание продолжится. Целевой фонд Изабеллы остаётся нетронутым, — Я сажусь за стол, уже устав от разговора. — Это не подлежит обсуждению.

— А моё положение в обществе?

Какое же она, черт возьми, чудовище. Вместо того чтобы волноваться о благополучии дочери, она озабочена тем, пригласят ли её на следующий светский бал.

— Будет обеспечено браком твоей дочери со мной, — Мой тон становится опасным. — Но запомни вот что, Шер: если ты сделаешь что-нибудь, что расстроить Изабеллу в этот непростой период — и твоё содержание, и твой статус исчезнут. Навсегда.

Угроза не осталась незамеченной. Она встаёт, разглаживая своё дизайнерское платье. Её взгляд скользит к отвернутой фотографии на моём столе и губы искривляются в понимающей улыбке.

— Твой отец Джузеппе всегда умел справляться с деликатными ситуациями, — говорит она с расчётливой небрежностью. — Особенно, что касались молодых девушек.

Что-то мрачное пронеслось по моему лицу, прежде чем я успел это скрыть.

— Мой отец не имеет отношения к этому разговору.

— Разве? — Улыбка Шер расширяется. — Он был так... заинтересован в твоём браке с Софией, — Пауза. — Просто помни, Маттео: она не София. Ваша первая жена, да покоится она с миром, была идеальной донной ДеЛука. Какая трагическая потеря.

Это имя резко бьет прямо в грудь. Рука сжимается на столе, дерево скрипит под моей хваткой.

— Убирайся.

Как только она уходит, я остаюсь за столом, мои руки трясутся от усилий, чтобы что-нибудь не сломать. София. Даже спустя десять лет это имя колит моё сердце. Шер прекрасно знает, что делает, упоминая её. Пытается спровоцировать меня, заставить усомниться в себе. Заставить меня вспомнить, что происходит с женщинами, которых я пытаюсь защитить.

Я заставляю себя дышать, отгоняя воспоминания об изумрудах в крови и разбитых клятвах. Изабелла — не София. Она сильнее, яростнее, живая. Но страх всё равно царапает моё нутро — страх, что история повторится, что я также чудовищно подведу и её.

Чувствуя потребность в успокоении, я открываю систему видеонаблюдения на ноутбуке. Изабелла в своей студии, вероятно, ищет убежище в искусстве. Она выглядит совсем крошечной, окружённая холстами, но в каждом мазке видна решимость, пока она работает над тем, что, похоже, является новой картиной. Цвета темнее её обычной палитры — сплошной чёрный и глубокий синий, острые мазки там, где обычно она ставит мягкие линии. Она переживает травму единственным известным ей способом.

Моя грудь сжимается, когда я наблюдаю за ней. Даже через зернистую запись я вижу напряжение в её плечах, то, как она атакует холст, словно он лично её обидел. На ней одна из её больших, старых рубашек для рисования, тёмные волосы небрежно собраны на макушке и она совершенно не подозревает, насколько прекрасна.

И насколько беззащитна.

Мой телефон вибрирует, сообщение от Кармина.

”Собрание сегодня вечером. Другие семьи хотят гарантий передачи власти.”

Ещё один сигнал, на этот раз от моего начальника службы безопасности.

“Джонни Калабрезе замечен возле здания студии мисс Руссо.”

Последний сигнал, от неизвестного номера.

”Ты не сможешь защитить её, как и не смог защитить Софию.”

Экран ноутбука трескается под моей хваткой, паутина трещин расходится от места, куда слишком сильно давят мои пальцы. Ярость и страх борются в груди, затрудняя дыхание. Они нападают на нас со всех сторон: семья Калабрезе, другие доны и кто бы ни послал это анонимное сообщение.

А Изабелла сидит в своей студии, рисует темноту, совершенно не подозревая о том, сколько теней собирается вокруг неё.

Я беру телефон, вынуждая голос оставаться твёрдым.

— Антонио, отправь машину за Изабеллой. Немедленно доставь её в поместье, — Пауза, я вспоминаю о Джонни поблизости. — И если Джонни Калабрезе подойдёт к ней ближе чем на пятнадцать метров, убей его.

Мои ноги непроизвольно несут меня к личному сейфу. Комбинация — мышечная память: день рождения Софии, потому что я, очевидно, мазохист.

Внутри, рядом со стопками наличности и важными документами, лежит маленькая бархатная коробочка. Даже спустя десятилетие я всё ещё не могу спокойно прикоснуться к ней.

Кольцо принадлежало моей бабушке — безупречный изумруд, окружённый бриллиантами. Символ власти ДеЛука, передаваемый из поколения в поколение. Я когда-то подарил его Софии, с восторогом наблбдая, как загорелись её