La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

«А ведь и у вас то же самое имя, сор Джузеппе…»

Но он, почти в ужасе, широко развел руками, словно желая сказать:

«Ну уж увольте, я-то здесь при чем? Здесь даже и говорить не о чем…»

В этот момент упомянутые Пеппиньелло и Пеппиньелла, возможно, полагая, что уже настал день, изобразили несколько коленец. Карулина, чтобы поддержать праздничную атмосферу, проворно поставила джазовую пластинку, и, услышав эту музыку, девочки-близняшки, давно уже уснувшие на уголке матраца, проснулись и запищали. Карулина торопливо и порывисто бросилась к ним и принялась напевать:

Нинна-о, нанна-о,спит Розина, спит Челеста,на дворе у нас темно…Нинна, нанна, о-о-о!

Но куда быстрее, чем на близняшек, ее колыбельная подействовала на Узеппе, который тут же сомкнул веки. Тогда Ида забрала его на руки, для этого ей пришлось придвинуться к Ниннарьедду:

«Как ты все-таки нас разыскал?» — тихо спросила она еще раз.

«Ай, ма, я же тебе говорил — я зашел к Ремо! Я сначала решил домой забежать, а потом увидел — на месте дома провал, и тогда я все разузнал у него!» — объяснил ей Нино, проявляя признаки нетерпения.

И тут же замолчал, нахохлившись — возможно, этот разговор снова напомнил ему о Блице.

Нинна-о, нанна-о,спит Розина, спит Челеста,Нинна, нанна, о-о-о…

Узеппе спал, Ида отправилась укладывать его на их матрац, скрытый занавеской из мешковины. А когда она вернулась, ее место оказалось занятым все теми же племянниками Карулины, которые сгрудились вместе и теперь вовсю изучали вблизи армейские ботинки Нино, сделанные в Германии. Они рассматривали шнурки, подошву и все прочее, любуясь ботинками, словно красивым пейзажем.

«Ты был в армии?» — спросил Нино.

Карло Вивальди поднял глаза. В них была диковатая меланхолия зверя, который выглядывает из своей норы, раздумывая, стоит ли идти в атаку. На протяжении всего этого вечера он больше налегал на вино, нежели на еду, и скованность, охватившая его поначалу, понемногу вымывалась вином.

«Да! Он был в солдатах! Он пешком пришел из Верхней Италии!» — ответили за него две или три женщины и среди них — Карулина, которая была рада оказаться такой сведущей.

Но при этом непрошеном вмешательстве Нино нетерпеливо свистнул. В его взгляде, упершемся в глаза Карло, больше не было надменности главаря, а только настойчивое желание пообщаться, обнаженное до наивности.

«Ты бежал из армии?»

Верхняя губа Карло задрожала.

«Нет, — честно признался он. — Это вот им я сказал, что был в солдатах, надо же было хоть что-то сказать… Но это неправда. Я не принадлежу ни к какой армии!» — с горечью уточнил он, и было непонятно, считает ли он это честью или, наоборот, бесчестьем.

Нино пожал плечами:

«Если не хочешь, не рассказывай, — сказал он бесстрастно. И с внезапным высокомерием добавил: — Мне эти твои дела по кочану».

Лицо Карло, увенчанное сросшимися у переносицы бровями, напряглось. «Чего же ты тогда спрашиваешь?» — произнес он с ноткой стыда и обиды.

«А что тебе, собственно, скрывать?» — возразил Нино.

«Хочешь знать, откуда я убежал?»

«Вот именно! Очень хочу знать».

«Я бежал из эшелона, полного арестантов, из закрученного проволокой вагона, нас везли к восточной границе».

Это была правда, но Карло сопроводил ее странной усмешкой, так усмехаются, когда рассказывают анекдоты.

«Ага-а-а! Слава тебе Господи, вот и наш басурман заговорил по-человечески!» — вмешалась со своим комментарием бабушка Динда, издав вздох облегчения.

«Да ну вас, бабуля! Молчали бы себе, а?» — тихо одернула ее Карулина.

Карло поглядел на ту и на другую, но он вряд ли их видел, глаза его были совершенно невыразительными.

«Тебя взяли при облаве?» — допытывался Ниннарьедду.

Карло Вивальди покачал головой.

«Я был в подполье, — пробормотал он, — занимался политической пропагандой! Попал на стукача… Немецкому командованию на меня донесли».

Тут он опять усмехнулся. Усмешка вышла почти непристойной, она исказила его лицо, на нем выступили как бы следы тяжелой болезни. Он как-то нескладно пошевелился, от этого Росселла, сидевшая у его ноги, издала особый клич — это был жалобный протест, звучавший как «ме-ме-мье! Ме-ме-мье!» И он, сконфузившись от того, что обеспокоил кошку, принял прежнюю позу, оглядевшись вокруг отрешенным сиротским взглядом. Но тут же он с неожиданной свирепостью и обращаясь исключительно к Нино, спросил у него:

«Ты знаешь, есть такие бетонные камеры вроде бункеров, их еще называют „предбанник смерти“?»

«Я примерно представляю, что это такое!»

Нино изменил позу — он вытянул ноги и положил их на импровизированный стол, опершись спиной о колени своего друга Квадрата, который охотно переместился так, чтобы дать опору этой спине.

«Товарищ, — сказал Нино, обращаясь к Карло, помяв и выбросив пустую пачку „Народных“, — угости-ка меня сигареткой».

Он явно претендовал на этакую развязность в стиле американского гангстера, прошедшего огонь, воду и медные трубы. Карло через стол кинул ему сигарету. Одновременно, с принужденной и как бы уклончивой улыбкой, он сообщил:

«А я там побывал. Я побывал там… Я там был…»

Он повторил это несколько раз, уйдя в отрешенную неподвижность, захлестнутый непонятным и неприятным вдохновением. И тут же, приняв тон невыразительный, как бы научный, лишь изредка перемежаемый диалектными словечками и непроизвольными гримасами, он стал описывать этот особый тип тюремных камер.

Если верить его описанию, речь шла о таких особых чуланчиках, похожих на бункеры, которые фабриковались путем заливки цементом арматурного каркаса, имеющего форму купола. Они были в большом ходу у немцев, оккупировавших Северную Италию, потому что строить их было легко и дешево. Внутренняя часть имеет площадь примерно метр девяносто на метр десять при высоте в метр тридцать, в ней впритирку помещается дощатый лежак, встать в полный рост там никак невозможно. Под потолком пристроена лампочка свечей в триста, она включена и днем, и ночью, ее свет прорезал ему даже закрытые веки, беспощадный, как дуга электросварки (тут Карло Вивальди инстинктивно прикрыл глаза ладонью). Единственное отверстие, сообщающееся со внешней средой, расположено на середине высоты окованной железом двери и представляет собой глазок, или, если угодно, дыхательный канал, имеющий диаметр чуть больше винтовочного дула. Приходилось постоянно припадать к нему ртом, пристраиваясь на корточках на лежанке, только так можно было добыть глоток воздуха. Таких бункеров во дворе спецкоманды СС, разместившейся на окраине города, было устроено штук пятнадцать, вплотную друг к другу, при них работала кремационная печь.

Как правило, ни один бункер не пустовал подолгу. Узников туда обычно помещали после допроса, когда их дальнейшую участь еще предстояло решить. Часто, и особенно по ночам, оттуда доносились голоса, эти голоса уже не были голосами разумных человеческих существ, а скорее бессознательными воплями терзаемой материи. Был там человек, еще сохранивший какой-то уровень сознания, он повторял, что сидит там уже тридцать пять дней, и непрестанно просил воды, но воды никто ему так и не дал. Бывало, что в ответ на просьбу дать воды через дыхательное отверстие просовывалось ствол винтовки. В ближайшем к нему бункере слева сидела женщина. Днем она молчала, но каждую ночь впадала в особый род помешательства, сопровождаемый воплями… Она взывала даже к эсэсовским часовым, называя их дети мои. Но как только к бункерам приближались шаги ночного патруля, все голоса тут же замолкали.

Дело в том, что стоило провизжать открываемому замку — и очень скоро во дворе раздавался выстрел. Бункеры получили свое название «предбанников смерти», потому что арестанты выходили из них — в основном, по ночам, — чтобы получить тут же во дворе пулю в затылок. Никогда нельзя было знать, кто будет следующим, и на каком основании отбирают людей для расстрела или отсылают их дальше по команде. При каждом выстреле собаки, бывшие при эсэсовцах, поднимали лай.

Здесь Карло Вивальди, как бы очнувшись от своего долгого вдохновения, снова принялся смеяться, играя под пьянчужку, который, чтобы сойти за нескладеху и неудачника, рассказывает чистосердечно о каком-то своем постыдном поступке.

«Я в этом „предбаннике“ просидел семьдесят два часа, — сообщил он, ни к кому в особенности не обращаясь. — Я каждый час высчитывал, сверяясь по перезвону колоколен. Семьдесят два. Я их сосчитал. Три ночи. За три ночи — десять выстрелов. Выстрелы я тоже считал».

Все сидевшие за столом испуганно помалкивали. Однако единственными людьми, слушавшими этот рассказ по-настоящему добросовестно, были Нино и Квадрат. Члены «Гарибальдийской тысячи», а вместе с ними и сам Джузеппе Второй, обменивались сокрушенными взглядами они были разочарованы подобным мрачным сюжетом, испортившим им праздник; между тем мальчишки уже дремали сидя, и Ида вместе с ними.