Юность Бабы-Яги - Владимир Качан

И тут из кабинета взошла американская кинозвезда в сопровождении довольного Тофика. Они тепло попрощались, а Сашино терпение было вознаграждено знакомством с артистом, которого он до сих пор видел только на экране с неизменным пистолетом, ножом или удавкой в руках, а также – его, артиста, сердечным рукопожатием. Артист с телохранителем ушли, и Тофик пригласил Сашу в кабинет. Саша прежде, чем пойти с хозяином, пожелал помочь охраннику. Он ткнул пальцем в номер 25 по горизонтали, над которым так тяжело трудился защитник большого бизнеса и вполголоса сказал ему: «Онегин». Судя по реакции, слово «Онегин» было ему также знакомо, как, предположим, «аппликатура», однако уже было не до него, и Саша пошел за Тофиком.

Сашин сценарий приятно удивил не только Тофика Тураева, но и всех остальных главных лиц предстоящего мероприятия, и они, недолго посовещавшись, предложили Саше принять участие и в его реализации, а именно – в режиссуре. За отдельную плату, безусловно, и Саша подумал, а почему бы и нет. Так он и оказался в одной неприметной маленькой ижевской гостинице, бывшей в свое время ведомственной при горкоме КПСС. Комфортные номера и домашняя кухня в уютной, опять-таки вполне домашней столовой, в которой и было-то всего столиков пять, и она почти всегда была пуста, а к каждому посетителю столовой персонал, сохранившийся в полном составе с советских времен, относился с таким же ласковым вниманием, как прежде – к секретарям горкома. Все было оплачено, за еду Саше платить было тоже не надо, отдельно – только за выпивку, если вдруг захочет. Словом, уютно тут было, хорошо, и приятно было сознавать, что он проведет тут целую неделю.

День приезда начался с устройства в гостинице и с обеда в ней же. Затем за Сашей приехала машина и его повезли знакомиться с площадкой, а потом с городскими властями. Саша, сославшись на усталость, отказался от сопутствующего таким встречам «обмывания» знакомства и начала такой крупной акции, как конкурс красавиц, совмещенный с фестивалем моды, – и попросил отвезти его обратно в гостиницу. Он хотел поужинать там и лечь – с телевизором, книжкой, горячим душем – то есть всеми тихими, скромными радостями уравновешенного человека, а потом хорошенько поспать с открытым окном в зеленой зоне города Ижевска, а не в московском горячем смоге.

Ужин в спокойной, домашней обстановке, как надеялся Саша, – не получился. Надеялся Саша небезосновательно: обед ведь был таким, значит здесь так принято, – думал он. Так-то так, однако вечер – все же традиционное время для празднования чего-нибудь, и традиции этой временами не избегала и бывшая горкомовская столовая. Из немногочисленных жильцов спецгостиницы тут ужинали два пьяных негра. Как они оказались в глубокой русской провинции – было загадкой, неразрешимой не только для Саши, но, кажется, и для них самих. Негры смотрелись обрусевшими окончательно и бесповоротно. С разгульной пьяной удалью они чокались стаканами (!) с водкой, выпивали (до дна!) и фальшиво орали песню на английском языке. Песня была одна, куплет тоже один, но повторяемый после каждого нового «дринка». Их бессвязный диалог между куплетами не выходил, само собой, за рамки классической русской пьяной темы «Уважаешь ли ты меня? И если да, то как?» После утвердительного ответа на вопрос об уважении они бросались друг другу в объятия и троекратно (!) целовались. Единственный, но несущественный нюанс – все на английском языке. Негры в Ижевске, по всему, совершенно спивались.

Но главным фрагментом праздничного интерьера были не они, а персонал, который в это время тут же отмечал юбилей. Чей, Саше еще предстояло узнать, потому что он, сев, 5 минут понаблюдав за пьяными неграми и, не дождавшись внимания ни одной из официанток, собрался было уже уйти голодным, но тут его, шумно извиняясь, почти насильно усадили обратно и стали угощать. Добрая дюжина поддатых горничных и другого персонала (все женщины) праздновали, оказывается, юбилей самой, пожалуй, старшей из них. Без отрыва от производства. Сотрудницы гостиничного бара (теперь столовая называлась именно так) тоже принимали участие. Все горничные, включая виновницу торжества, сидящую во главе стола, были в гостиничной форме – белых блузках и голубых передничках.

Дамы пили только водку, на столе из напитков не было больше ничего, разве что – компот, которым самые нестойкие водку запивали. Впрочем, не запивать местную водку с нахальным названием «Банкир» – могли только привычные люди. Юбилярша время от времени по привычке порывалась встать и чего-нибудь сделать, принести или положить на тарелку соседям закуски; ее руки, не привыкшие к бездействию, беспокойно двигались и будто сами искали какой-нибудь работы, но ее всякий раз останавливали словами: «Сиди, Валентина, сиди! Ты и так с утра до вечера за всеми ухаживаешь, пусть хоть сегодня за тобой поухаживают».

На стенах «бара», над головами горничных, с фотографий в рамках улыбались приезжавшие сюда знаменитые артисты, как раз тот самый контингент, за которым обычно ухаживала и прибирала юбилярша-горничная. Автографы певцов и юмористов со стандартными пожеланиями удачи горничным и официанткам приобщали персонал к миру искусства, но все говорило о том, что на бoльшую удачу, чем обслуживание тех, кого они регулярно видят по телевизору, – им вряд ли можно рассчитывать. А с другой стороны – чем тебе не удача: лицом к лицу, близко и даже можно перекинуться парой слов, взять автограф для внуков – то-то радости будет! Тем не менее, водка «Банкир» обязана была хоть сегодня дать персоналу иллюзорную возможность почувствовать себя тоже господами. Голубые переднички – не в счет, пьем «Банкир» и гуляем! Завтра – вновь убирать загаженные реальными господами номера, ну, так это же завтра!..

А сейчас Саша, приобщенный почти насильно к радостному гулянью гостиничного люда и принявший уже две стопки «Банкира», без всякой досады на то, что вечер получается совсем не таким консервативно-спокойным, как он желал, – наблюдает за происходящим. Наоборот, даже с удовольствием и любопытством профессионального литератора, которому это впечатление когда-нибудь пригодится, – Саша следит за тем, как развивается торжество.

А развивается оно так: юбилярше поют заздравные песни на мотивы известных шлягеров. Поют двое, держа в руках отпечатанные тексты, что свидетельствует о фундаментальной подготовке к юбилею и о подлинно теплом отношении к старшей коллеге, виновнице торжества. Припев подхватывают все. В песнях отображается весь ее славный трудовой путь и удачно сложившаяся личная жизнь. Например, один куплет (а все поется на мотив известной песни «Запрягай-ка, дядька, лошадь») звучит следующим образом: «Муженек тебя так любит и ласкает по ночам. Если он не приголубит, мы пошлем его к чертям». Горничной Валентине по виду лет 65, а может, и все 70, и можно только подивиться эротической удали и прыти ее «муженька», который, несмотря ни на что, все-таки «ласкает ее по ночам».

«И все же, – думает Саша, – ставить такой ультиматум муженьку, чтобы он и дальше продолжал ее «голубить», иначе будет послан к чертям, – по меньшей мере, бесчеловечно».

Однако эта тема, тема дефицита ласки – оказывается доминирующей не только в песнях, но и в разговорах собравшегося девичника. Одна из горничных с этакой веселой завистью говорить юбилярше:

– И-эх! Валентина! Да все у тебя, ить, хорошо: и муженек, и детки, и внуки, а мы-то – брошенки, нас бросили, у нас мужей-то нету! Мы – бабы брошенные, – повторяет она почему-то с удовольствием, никак не соответствующим содержанию того, о чем говорит. Более того, за приподнятостью и мажорностью ее речи стоит бесшабашная лихость бедовой бабы, которую теперь уже ничем не испугать, не удивить и не огорчить. Все худшее уже было, оно позади, а теперь будет только лучше, а не будет – сами сделаем. Поэтому она идет за стойку бара и включает магнитофон.

Оттуда на всю гостиницу несется хитовая бабья песнь. Но не «Мадам Брошкина», как следовало бы ожидать после сентенции о брошенных женщинах и вынужденном одиночестве, а другая, но не менее исповедальная вещь: «Ловила на губы, ловила на глазки». Чем ловля закончилась, Саша так и не узнал, потому что появился шанс незаметно уйти под стихийно начавшийся женский перепляс. Все женщины, кроме юбилярши Валентины, стали вдруг неистово танцевать. «Ловила на губы, ловила на глазки» – стонало из магнитофона, а женщины, никого так и не поймавшие за всю свою жизнь, танцевали друг с другом, а некоторые – отдельно, каждая – сама по себе. Их танцевальные движения напоминали традиционную русскую кадриль, сопровождаемую характерным подвизгиванием: «У-ох! У-ох!» Перед выходом Саша обернулся и увидел, что пьяные негры тоже пустились в пляс. Автономную женскую вечеринку все же разбавили своим внезапным внедрением в нее двое – пусть пьяных, пусть черных, но все-таки – мужчин. В русскую кадриль негры вписались столь же органично, как и в русскую пьянку, а женщины с восторгом приняли их в свою компанию. Легко можно было предположить, что намечающаяся дружба народов может сегодня скрасить одиночество – по крайней мере двух из пляшущих «брошенок». Магнитофон гремел, бабы плясали, негры уже кого-то обнимали, кто-то обнимал их, кто-то уже подходил к ним с рюмками, бабы кричали «О’кей», негры кричали: «Ха-ра-шо!» У них дома, за океаном, начиналось утро, Ижевск готовился ко сну, Москва готовилась к активной ночной жизни, казино и ночные клубы ждали первых посетителей, в США ждали экономического кризиса и падения «индекса Доу Джонса», Россия отважно вступала в капитализм, Виолетта летела в незнакомую Бельгию, а Саша Велихов готовился к завтрашнему рабочему дню, не подозревая, что тут, в Ижевске, его ждет встреча, которая впоследствии изменит всю его безалаберную и несчастную личную жизнь.