Юность Бабы-Яги - Владимир Качан

Глава 3-я, в которой наш герой встретится с девушкой Викторией и влипнет в историю

На следующий день предстояло познакомиться с конкурсантками и приступить к осуществлению некоторых режиссерских идей, которые пришли в голову Саши еще в самолете, и которые ему все-таки удалось додумать перед сном в гостинице. Кроме того, днем он должен был поехать на местное телевидение вместе с некоторыми членами жюри и вторым режиссером праздника. Хотя – кто из них был первым, а кто вторым – не обсуждалось, действовать надо было (воспользуемся теннисным термином) – в миксте, что означает – в паре и, по возможности, согласовано. При знакомстве вчера режиссер показался приятным парнем, и сложностей, вроде, не должно было быть.

На телевидении Саше стал более-менее понятен уровень ижевского конкурса, а также степень образованности, ума, амбициозности, равно как и похотливости некоторых членов жюри. Широчайшее поле половой деятельности нетронутой целиной простиралось перед судьями мужского пола. Голодное предвкушение бесконтрольного сексуального пиршества алчно поблескивало в их глазах. Все они, за исключением одного небесно-голубого визажиста, напоминали Петю Кацнельсона на корабле, когда ему предоставились неограниченные возможности для осуществления своих – как печатают в газетах торговцы интимными услугами – самых смелых фантазий. Но у Пети в глазах тогда все же мелькала тень растерянности и неловкости, у этих же – только бескомпромиссная готовность использовать свое влияние в этот раз на полную катушку. «Пустить козла в огород», эта, казалось бы, роковая для капусты и других овощей ошибка, – была пустяком по сравнению с опрометчивостью выбора ижевского жюри. Козел все-таки когда-нибудь насытится и успокоится, и что-то из овощей уцелеет. А тут явно болезненный аппетит местных и приглашенных козлов-оценщиков девичьей красы обещал быть достаточно неуемным (достаточным для того, чтобы ни одна капуста не осталась ненадкушенной).

Один милейший молодой человек, владелец крупного рекламного агентства, с уже оформившимися на лице признаками нахальства и уверенности в значимости своей персоны на планете, вальяжно откинув свой пухлый корпус на спинку кресла, отвечал на дежурный вопрос телеведущей – «Как вы будете оценивать конкурсанток?» Начал он довольно корректно, а вот закончил…

«Девушка должна, ко всему прочему, уметь что-то сказать, не стесняясь. Она должна проявить способность выражать свои мысли, если они у нее вообще есть». Другими словами, парень хотел сказать, что девушка не должна быть ярко выраженной дурой, а если будет совсем дура, то вряд ли победит. Но пока все же держался в неустойчивых рамках отпущенной ему природой вежливости, хотя в отношении мыслей девушек фраза «если они у них вообще есть» уже попахивала хамством, которое не могло не иметь в его речи дальнейшего развития. Поэтому продолжение было таким: «Мы будем оценивать их сначала визуально, а потом – орально». Наверное, он имел в виду их способность разговаривать, но сказал с таким игривым подтекстом, что не оставил молодым дамам ни малейшего шанса сохранить чистоту и свою беспорочную прелесть в течение конкурса.

Саша, сидящий рядом в кадре, хохотнул, не сдержавшись, но тут же перевел звук в фальшивый кашель, чтобы отвлечь внимание телезрителей от последних слов рекламного босса. У телезрителей сразу не спросишь, а вот съемочная группа и – с веселым изумлением обернувшиеся на него – другие оценщики женских достоинств стремление коллеги судить «орально» без акцентированного внимания оставить не смогли. Молодой предприниматель, однако, не смутился и не по причине непонимания того, что он ляпнул, а потому что на свете вообще не осталось ничего, что могло бы его смутить.

В целом, и контингент, и уровень, и направленность предстоящего праздника красоты обрисовался довольно-таки отчетливо. Украсить собой состав жюри, придать конкурсу хоть какой-то блеск и хотя бы чуть-чуть развернуть типичный базар тел в более-менее пристойном направлении – способен был только залетный американец, поэтому случайно постучавшаяся в голову Тофика Тураева идея его пригласить – была почти гениальной.

Ну, а что касается другого контингента – не жюри, а участниц, то тут Саша опять, уже третий раз в нашей истории попался, хотя совсем недавно давал себе зарок свою хроническую влюбчивость – сдерживать. Распахнутость души и постоянную готовность принять в свое сердце каждую смазливую поганку, способную немудрящими способами обмануть Сашину хилую бдительность, можно было бы объяснить только одним: любовью Поэта к любви, как таковой. К тому же сейчас он неосознанно стремился хоть чем-то, хоть кем-нибудь заполнить пустоту, оставшуюся в нем после Виолетты. Так случилось и тут, в Ижевске, но, по счастью, он в этот раз нарвался вовсе не на «поганку»…

Цветник, предоставленный Саше для режиссерской обработки, поражал многообразием форм и свободой выбора. Однако пользоваться им и срывать распустившиеся бутоны уже навострились члены жюри и всяческие спонсоры, а Саша к этой похотливой шайке примыкать не собирался. Он собирался держаться независимо, неприступно и беспристрастно. И вправду какое-то время так и держался. Два дня…

А на третий к нему сама подошла красавица, одна из явных претенденток на финальную часть конкурса и, трогательно смущаясь, попросила Сашу расписаться.

– Автограф? – удивился Саша, так как никто и никогда его об этом не просил.

– Да, – рдея не только лицом, но даже шеей, прошелестело это юное, чудесное создание.

Шеей, впрочем, называть то, чем рдело милое существо, – недостойно и грубо. То была конечно же – шейка, а над нею – совершенно обворожительное личико, именно личико, а никакое не лицо.

– На чем расписываться-то? – тоже смутившись, спросил польщенный Шурец.

– А вот, – протянула девушка ему тоненькую пачку красиво переплетенных листков бумаги, заполненных – Саша вгляделся и обомлел – его, Сашиными, стихами, не переписанными, а аккуратно напечатанными.

И этот чрезвычайно лестный для него Самиздат (да еще, наверное ею же переплетенный, а значит бережно хранимый в доме стоящей перед ним изумительной газели с глазами цвета влажного серебра) – вновь разбудил Сашины иллюзии, задремавшие было ненадолго. Он был вновь пленен. Его поэтическое тщеславие и ее сокрушительное обаяние, объединившись в едином мощном усилии, быстро разбили, как и следовало ожидать, неокрепший Сашин иммунитет к любовному приключению и разметали по небу Ижевска разрозненные остатки его здравомыслия.

Художника, знаете ли, легко подловить на тщеславии. Редко, кто не хочет, чтобы его похвалили за плоды его творческого труда. Причем прижизненно, чтобы укрепить в нем уверенность – что все не зря, не напрасно, что он способен и должен «не отнимать ладоней со лба» и «не оставлять стараний». Но, мама родная, сколько же можно! В который уже раз комплимент подкупает художника. Так было и до Виолетты, так продолжалось и после. Сама Виолетта – случай особый. Она делала с ним то, что ей хотелось, а не то, что ей было нужно. Нужно-то ей от Саши было тогда немного: простые функции первого настоящего мужчины, который будет влюблен в нее, и она тоже… чуть-чуть… но все-таки… Красивый симбиоз Мужчины и Поэта в качестве первого опыта был очень кстати. Не какой-нибудь там типичный скотский акт, сопровождаемый болью и страхом, а напротив – осторожность, бережность, нежность и любовь, то есть – физиология, окрашенная пастелью лирики. (Не приведи, Господи, случится опечатка и прочтется «постелью», и тогда вы подумаете: на кой ему сдались такие неточные и бездарные метафоры? Хотя… если вдуматься, в «постели лирики» тоже что-то есть… И все же объяснимся окончательно. С теми, кто не понял случайной игры слов: пастель – это способ живописи, там есть еще и акварель, и мастихин, и другие приемы, но не будем на этом останавливаться. Остановимся на «пастели лирики» и покончим с этим, закроем скобки.) И, продолжая художественную тему, подчеркнем еще раз, что Вета была иной, чем другие встречные девушки, она не вписывалась в палитру, состоящую из простых и слишком явных красок. Только в самом начале с Сашей она хотела использовать его, чтобы попасть на корабль, но вскоре эта цель показалась постыдно-низменной и вовсе пропала, Вета действительно хотела близости с Сашей, и он это чувствовал. От того-то и не осталось в нем разочарования или того хуже – досады после ее бегства; осталась не «только рана лишь глубокая», как поется в одном эстрадном шедевре, но и чистая, незамутненная никакой грязью память. И, как уже говорилось, – пустота, которую, как он ошибочно думал, возможно заполнить другим увлечением.

Другое увлечение было готово. Оно стояло перед ним, с великолепной грацией поправляя волну светлых волос, рассыпающихся сейчас над самодельным сборником Сашиных стихов. Она склонилась отчего-то так низко, что ее роскошная грива мешала Саше расписаться. И тогда он сам сначала отодвинул прядь ее волос с пути автографа, а затем, следуя неизбежной логике развития событий, провел рукой по всей длине волос и получилось, таким образом, что погладил. Девушка медленно выпрямилась, посмотрела прямо на него с тревожным ожиданием продолжения ласки, затем закрыла глаза и приоткрыла губы, словно созданные природой, как идеальный образец, эталон для лиц противоположного пола, хоть что-нибудь смыслящих в волшебной церемонии поцелуя и его, подчеркиваю, – эстетической ценности, да-да, именно эстетической, я настаиваю на этом, ибо соединение губ, рук, языков и прочего, решенное не в эстетическом ключе – попросту неказисто и автора не интересует.