Юность Бабы-Яги - Владимир Качан

Другое увлечение было готово. Оно стояло перед ним, с великолепной грацией поправляя волну светлых волос, рассыпающихся сейчас над самодельным сборником Сашиных стихов. Она склонилась отчего-то так низко, что ее роскошная грива мешала Саше расписаться. И тогда он сам сначала отодвинул прядь ее волос с пути автографа, а затем, следуя неизбежной логике развития событий, провел рукой по всей длине волос и получилось, таким образом, что погладил. Девушка медленно выпрямилась, посмотрела прямо на него с тревожным ожиданием продолжения ласки, затем закрыла глаза и приоткрыла губы, словно созданные природой, как идеальный образец, эталон для лиц противоположного пола, хоть что-нибудь смыслящих в волшебной церемонии поцелуя и его, подчеркиваю, – эстетической ценности, да-да, именно эстетической, я настаиваю на этом, ибо соединение губ, рук, языков и прочего, решенное не в эстетическом ключе – попросту неказисто и автора не интересует.

Девушка едва заметно потянулась лицом к Поэту, и Поэт ее ожиданий не обманул. Если бы он ничем не ответил, это было бы пошло, безнравственно и несправедливо. Чтобы проигнорировать такие губы, надо быть либо ханжой, либо геем, а поскольку Саша не был ни тем, ни другим, то… они и проснулись утром в одной постели, в его гостинице, в которой персонал уже был далеко не так строг, как в период развитого социализма, и закрывал глаза на визиты ночных гостей. Да они и тогда закрывали, партийным вождям позволялось тут многое. А уж теперь и подавно. Все тут было оплачено и оговорено заранее, что кто-то будет приходить не один – подразумевалось, так что Саша с новой подругой абсолютно беспрепятственно вчерашним вечером проник в свой номер. Занятнее всего было то, что ее имя он узнал только после того, как акт полного взаимопознания уже совершился. Такое бывает нередко, однако у Саши это было всего лишь второй раз, но подряд! В первый раз так было с коварной квартиросъемщицей Катей. Этак можно было вообразить себя каким-нибудь супермужчиной, чья притягательность для женщин безусловна и убийственна. Едва только глянут на Сашу – все, пропали! Но нет, Саша оценивал себя довольно трезво, и на свой счет обольщался только в том смысле, что, мол, девушки были заранее подготовлены, что уже заочно любили его поэзию, и до поры не замечал ничего другого. «Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад», – написал когда-то в XIX веке еще один весьма недурной Поэт. Но это опять-таки – Поэт. Другой обманываться – рад не будет, и никогда не попадет в такую ситуацию, в какую попал Саша буквально на следующее утро. Однако, утро в нашем рассказе еще не наступило, и не стоит сразу перескакивать в него, минуя вечер и ночь.

В машине по дороге в гостиницу было не до имен. Они не сказали друг другу ни слова, потому что было нечем: источники звука были заняты куда более приятным процессом. Ну, а дальше… Ах, эта электризующая дрожь при раздевании! Ах, это непередаваемое изящество при сбрасывании на пол сначала кофты, а потом – вечернего платья! Ах, это опьяняющее: «Я на минуту в ванную»! Ах, это белье! О-о! Эта кожа! А эта чудесная родинка на плече (спасибо, что не лилия, как у миледи из «Мушкетеров»). Словом, все существующие междометия на всех языках планеты, включая сюда даже первобытное «уау», и к ним миллион восклицательных знаков, выражающих восторг и экстаз! До имен ли тут?! И все же, когда после скоропалительного утоления первой страсти девушка назвалась, Саша был почти шокирован, потому что его догнало эхо Севастополя, тень его роковой любви.

– Как тебя зовут? – с удовольствием разглядывая лицо своей юной читательницы, догадался спросить Шурец после первой близости.

– Вита, – ответила она просто и без лишнего кокетства, будто Вита – это так же обычно, как и, допустим, Маша.

– Ка-ак?! – привстал Саша на постели.

– А почему вы так удивились? – естественно удивилась его удивлению Вита. – Вита, так меня все зовут, иногда Вика, так сокращают мое длинное имя – Виктория, – так же просто объяснила она. – Родители еще до моего рождения решили: если будет мальчик, назовут Виктором, а если девочка, то Викторией. Наверное потому, что «Виктория» означает «победа». Папа у нас, понимаете, себя победителем считает, – улыбнулась она. – Но уже со школы все почему-то Витой зовут. Так что вы прямо вскочили, вы мне так и не ответили? – опять спросила Виктория.

– Да так, воспоминание, девушка у меня была, ее Ветой звать, сокращенно от Виолетты, Вета и Вита – очень похоже.

– Ну, так она была, а я – есть, – рассудительно сказала Вита, – и вообще – ни капельки не похоже. «Вето» по латыни – запрет, а «вита» – жизнь, – проявила она свою образованность. – Вы же знаете.

– Да, но я об этом никогда не задумывался. И правда ведь – «вето» – запрет… Хм-м… Ну, ладно… А чего это ты – на «вы» опять? – спросил он в свою очередь. – Во время… ну-у… во время… когда мы… это… тогда – «ты», а после – «вы»?

Вита привела убедительный аргумент в пользу своего «вы». В нем, оказывается, не было ничего обидного для Саши, дело, оказывается, было не в том, что он намного старше, а в том, что ее давит авторитет, и только большое уважение к нему, как к творческой личности, не позволяет ей так быстро начать общаться на равных.

– Но ничего, – сказала она, – я скоро справлюсь.

– С уважением? – усмехнулся Саша.

– Нет, – опять пленительно покраснела Вита, – со смущением. Я до сих пор не могу поверить, что это со мной произошло, и что я тут рядом с вами, да еще в постели.

Благодарная ласка Поэта в ответ на эти слова скоро переросла в новое возбуждение, и все продолжалось до утра, вперемешку с тихим лепетом, шепотом губ, щебетом птиц за окном, незатейливыми нежностями, шампанским и даже чтением новых стихов, которыми Шурец не мог не порадовать Вику (или все же лучше Виту – жизнь) – на заре начинающегося дня. Вита плакала. Короче – выражаясь языком возвышенным – занималась заря новой любви…

…будь она неладна, потому что в девять часов утра сильный напор отрезвляющего душа остудил горячий темперамент нашего героя и безжалостно пригнул к земле зелененький стебелек его едва пробившегося к свету чувства. Без ключа (видно, с замками у них никаких проблем не было) дверь Сашиного номера открылась, и на пороге спальни появились трое приветливых ребятишек в спортивных костюмах и со спортивным же – телосложением.

– С добрым утром, дети, пора встава-а-ать, – с ласковой интонацией телеведущей программы «Спокойной ночи, малыши» вымолвил самый приветливый.

Но, поскольку интенсивность ласк и прочего у «детей» ночью превысила их физические возможности, то усталость в конечном счете повергла их в глубокий сон, похожий на потерю сознания. Они не проснулись, мирно лежа в объятиях друг друга и не желая возвращаться к суровым жизненным реалиям. Другой спортсмен подошел к полигону необузданных страстей нашего героя и его новой избранницы. Беспардонно освободив Сашу из объятий возлюбленной, он стал пихать его кулаком в ухо и приговаривать: «Просыпайся давай, просыпайся, козел», не утруждая себя поисками нестандартного оскорбления. Слово «козел» с уст спортсмена слетало, наверное, раз 30 за день и стало таким же привычным и родным, как прежде, в детстве слово «мама».

– Жора, ну зачем так грубо, – сказал самый приветливый. – Мы с ним сначала по-хорошему поговорим, правда? – обратился он к уже проснувшемуся Шурцу, севшему на постели с видом ребенка, которому только что приснился страшный сон, и он вот-вот готов заплакать. Вита все не просыпалась, и приветливый сказал:

– Тш-ш-ш, не буди девочку, ладно, пусть поспит, а мы пока побеседуем.

– А что вы тут делаете? – задал Шурец глупейший в данной ситуации вопрос, и спортсмен опять улыбнулся.

– Мы тут пончиками торгуем, в гостинице твоей. Не хочешь купить десяточек? – тепло и доброжелательно сказал нежданный гость, добавив в вопрос каплю яда, чтобы Саша наконец начинал понимать серьезность момента. – Давай, давай, вставай потихоньку, – он похлопал Сашу по плечу, – пижамку надевай или халатик, что у тебя там есть – и пойдем в соседнюю комнатку, а там мы тебе все разъясним. Ну, живее, Станиславский, – он опять похлопал Сашу теперь уже по щеке, но не больно, и все трое вышли в смежную комнату Сашиного полулюкса.

Саша двинулся в ванную за халатом, соображая по дороге, что приветливый спортсмен последней своей репликой обнаружил хотя бы поверхностное знакомство с историей русского театра, а это, в свою очередь, намекало на его вероятную интеллигентность и давало надежду, что бить не будут. И хотя Саша пока и не понимал за что, собственно, его могут бить, но опасность почувствовал. Но главное – другое… В том, что гость назвал его Станиславским, содержалось знание того, чем Саша тут в Ижевске занимается и, следовательно, вот это и явилось основной причиной визита. Саша вернулся в комнату, в которой за журнальным столиком в креслах расположилась команда спортсменов.