Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу - Филип Зиглер

не пришла в Англию. Должны были пройти еще десять месяцев, прежде чем в Йоркшире написали о первых случаях болезни. Что же касается англичан, живших на юге, которые с тревогой слушали об ужасной эпидемии в Европе, то ситуация выглядела достаточно рискованной. Но Франция была другой страной, и между ней и Англией лежал Канал. «Здесь такого не может быть» – такой в то время, как и всегда, была реакция англичан, столкнувшихся с непорядками среди низших рас, не ведающих закона. Но подобный комфорт не мог длиться долго. С момента, когда чума прочно утвердилась в Дорсете, каждому хорошо информированному англичанину должно было стать ясно, что в конце концов придет и его очередь. Более благочестивые и оптимистичные, без сомнения, продолжали надеяться, что какое-нибудь чудо не даст им погибнуть, но, когда чума неумолимо двинулась на север, даже самый убежденный должен был потерять веру.

Даже отвергая наиболее дикие слухи, любой северянин, трезво смотрящий на происходящее, весной 1349 года должен был поверить, что его шансы дожить до конца года, по всей вероятности, составляют 50Ч50 %. Следовало ждать, что его родные и окружавшие его друзья будут умирать, и те, кто властвовал над ним, скорее всего, лягут рядом с ним на церковном кладбище. Казалось, жизнь, как он ее знал, вот-вот рухнет. Оказавшись перед лицом такой угрозы, человек наверняка испытывал огромный соблазн есть, пить, веселиться и ничего не делать. Примечательно, что благодаря то ли апатии, то ли самодисциплине, то ли бесконечной вере, но реакция, по-видимому, была не такой. До момента, когда эпидемия приходила в его деревню – за редким исключением, как в Дареме, о котором мы еще скажем, – и даже когда она уже бушевала там, средний северянин продолжал возделывать свои поля, ухаживать за скотом и выполнять манориальные повинности. Одной угрозы заражения было недостаточно. Казалось, только смерть могла отвлечь его от своих повседневных обязанностей.

Несмотря на то что смертность в Йоркшире была не такой массовой, как в других графствах, и определенно меньшей, чем в соседнем Линкольншире, Черная смерть обошлась с ним далеко не милосердно. Из 535 приходов епархии Йорка, из которых большинство находилось в самом Йоркшире, в 223 приходах образовались вакансии из-за смерти священника, в 63 – из-за его добровольной отставки и еще в 14 по неизвестным причинам. Приходского духовенства умерло от 42 до 45 %.

Огромное архидиаконство Йорка демонстрирует обычный разброс уровня смертности от одной области к другой.

В деканате Донкастер потери среди духовенства составили 59 %, однако на болотах между Донкастером и Хамбером не освободилось практически ни одного места. В Понтефракте эта цифра составляла 40 %, но снова без единой смерти на восточных равнинах. А в гористом районе Крейвен, который по аналогии с Дербиширом, казалось, должен был бы сильно пострадать, умерло всего 27 %. Сам Йорк с 32 % отделался сравнительно легко.

Очевидно, в таком обширном графстве Черная смерть не могла прийти всюду в одно и то же время. Маловероятно, что до апреля 1349 года там имело место что-то большее, чем считаные случаи заболевания. В булле папы Климента VI, изданной 23 марта в Авиньоне, говорилось, что эпидемия уже начала опустошать епархию, но это заявление почти наверняка было преждевременным. Даже если вспышка случилась в марте или в начале апреля, она ограничивалась Ноттингемширом или, возможно, одной-двумя областями на побережье. В Йорк чума добралась только 21 мая. Июнь, июль и август стали самыми тяжелыми месяцами для всего севера Англии.

Архиепископ Йоркский продолжал жить как обычно, но осмотрительно провел летние месяцы, кочуя из одного своего сельского поместья в другое вблизи маленького городка Рипон. Однако его викарный архиепископ повел себя с необычной для высшего духовного лица решимостью. Он был монахом-августинцем, в свое время изгнанным архиепископом Грандиссоном за возмутительное поведение. Такое необычное прошлое, возможно, и объясняло, почему он зашел так далеко, что, несмотря на свой сан, ездил по епархии, навещал больных, воодушевлял здоровых и освятил множество церковных кладбищ. На этих кладбищах обычно разрешалось хоронить людей только в исключительных случаях, и жители Фулфорда, расположенного в миле к югу от Йорка, столкнулись с проблемой, когда через несколько лет после окончания эпидемии стали настаивать, чтобы хоронить своих умерших на новом кладбище при церкви Святого Освальда. Архиепископ Торсби в своем любопытном комментарии по поводу удовольствий того времени обвинил их в том, что они «находили пустое удовольствие в новизне», и приказал впредь ограничиваться традиционным местом захоронений.

Йорк был одним из самых больших городов Англии, уступая по величине только Лондону и, возможно, Норвичу. Профессор Рассел оценивает его население к 1377 году в 10 872 человека. К этому времени экономический рост уже прекратился, и разрушительное воздействие чумы стало всего лишь очередной контрольной точкой в процессе, который продлился до конца века. Ко времени самой эпидемии Черной смерти город уже испытывал трудности, поскольку 31 декабря 1348 года сильнейшее наводнение затопило его западные приходы. Жансельм[108], который утверждал, что наводнения, голод и землетрясения неизбежно предшествуют эпидемии чумы, приводил наводнение на реке Уз как доказательство своей теории. Трудно сказать, почему в таком случае чума с одинаковым успехом распространилась во всех других городах, которые не заливала река Уз и где не было ни голода, ни землетрясений. Но можно согласиться с тем, что смятение, вызванное внезапным наводнением у йоркских крыс, могло способствовать распространению инфекции в городе и его окрестностях.

В аббатстве Мо, расположенном в шести милях от Халла, монахи уже приготовились к худшему. В пятницу перед Страстным воскресеньем, вспоминали они, сильное землетрясение заставило их покинуть свои кельи. Такое предзнаменование могло означать только грядущую беду. Когда его объединили со случившимся за несколько дней до этого зловещим рождением в Кингстон-он-Халл сиамских близнецов и их смертью, то даже самые большие скептики не могли сомневаться в неизбежности катастрофы. И катастрофа пришла. «В то время провидение Господне повелело, – писал монастырский хронист, – чтобы во многих местах капелланы оставались в живых до самого конца чумы, чтобы хоронить мертвых. Но после того, как они похоронили мирян, чума поглотила самих капелланов, как и всех других до них». Аббат Хью де Левен и пять монахов умерли в один день 12 августа 1349 года. Приор, келарь, казначей и еще 17 монахов тоже умерли, и, как утверждает хронист, из 50 монахов и мирских братьев в живых осталось только 10. Доходы аббатства так сильно упали, что ему пришлось сдать свою усадьбу какому-то сэру Вильяму де Свайну за единовременную плату 80 фунтов. Благодаря то ли Божественному вмешательству, то ли