В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

- Кушай, кушай, летчик, - потчевал Мураховский. - Видно, ты в рубашке родился. На что вон разведчики: каждый кустик и бугорок знают на нейтральной, а тоже иногда на минах подрываются...

- Я-то в рубашке, а вот штурмовика нет. Явлюсь теперь я в полк на своих двоих... Жалко самолет.

- А дорогая эта штука? - спросил комбат о самолете.

- Полмиллиона, не меньше, стоит. - Об этой астрономической сумме я узнал от военпреда на авиационном заводе и сам тогда поразился. С тех пор не покидала меня мысль, как дорого стоит самолет, и в тылу, где живется несладко, люди вносят личные сбережения на их постройку, чтобы скорее победить. На фронте часто случается так: полетел в первый раз - и сбили. Вот и мой штурмовик, еще и не сильно изношенный, лежит теперь на нейтральной полосе. Если бы его оттуда вытащить. Заменят мотор, подлатают, и будет еще летать... Я высказал эту мысль.

- А сколько он весит? - живо поинтересовались мои собеседники.

- Чуть больше пяти тонн...

- Если попробовать танком, то, пожалуй, на буксире можно вытащить...

И вот решили этой ночью провести операцию по спасению самолета. Комбат куда-то позвонил, просил прислать "коробочку". Обещали. Нашелся и буксирный трос нужной длины - толстый провод от высоковольтной линии. Вызвались разведчики-добровольцы ползти с этим проводом к самолету, чтобы один конец закрепить.

- А за что его там привязывать? - спрашивают меня.

Объясняю, что можно намотать на винт. Лопасти сейчас изогнуты, не сорвется.

Танк прибыл поздно ночью. "Блуданул малость", - сказал комбат.

Танк осторожно подполз к самому краю оврага, заглушил двигатель. Скрылись в темноте разведчики. Мы с комбатом пришли в первую траншею.

Была теплая звездная ночь, сильно пахло чабрецом, стрекотали цикады. Со стороны Нырково, где сидел противник, доносились звуки губной гармошки. Какой-то немец наигрывал нашу "Катюшу"...

- Это в Ныркове веселятся, - пояснил комбат. Оказывается, не только для птиц и ветра, но и для песни не существует линии фронта. И если бы не редкая автоматная стрельба, то трудно было бы поверить, что здесь идет самая настоящая война.

С той, с немецкой, стороны послышался голос:

- Рус Иван, сдавайся!

- А... не хочешь, вшивый фриц? - послышался ответ с нашей стороны.

Тут же одна за другой рванули две очереди, и навстречу друг другу стремительно пронеслись две трассы: красная и зеленая. Я присел. Комбат пояснил:

- Это от разведчиков отвлекают. Может, у них сейчас тоже ползают...

"Вот, оказывается, какая она, война на переднем крае", - изумился я, стоя с комбатом в первой траншее.

...Разведчики вернулись к часу ночи, недовольные. Трос привязать не удалось. У штурмовика уже раньше поорудовали немцы. Пошарили в кабине, а потом уползли восвояси. Тут же засветили немецкие ракеты, и по самолету прямой наводкой начало бить орудие. Разведчики едва унесли ноги.

Долго и методически била пушка. Потом в темноте вспыхнуло. Отблески пламени осветили распластанные на земле крылья. Через какое-то время раздался треск охваченных огнем пулеметных патронов. А когда высокое пламя начало лизать кабину, в черное небо взвилась красная сигнальная ракета - одна из тех, что была в кармашке у левого борта, рядом с ракетницей.

Сжимая в руке осколок кремня, я смотрел, как догорал мой самолет...

...Через двое суток я, обшарпанный и усталый, сошел с попутного грузовика. Побрел напрямик по бурьянам к своему аэродрому. Издалека видел капониры и стоящие под маскировочными сетями штурмовики. В стороне, возле холма, - люди. Это летчики, ожидающие получения задачи. А холм - насыпь над землянкой, КП нашего полка.

Летчики смотрят в мою сторону. Узнаю Колю Дорогавцева, Женю Ежова, Федю Артемова, Ваню Бойко. Улыбаюсь им, а они смотрят так, будто я им чужой. Никто даже навстречу не идет. И только тогда, когда до них оставалось несколько шагов, сорвался с места Холобаев, подбежал, встряхнул за плечи, пристально посмотрел в глаза, крепко обнял. У меня навернулись непрошеные слезы.

И узнал я новость: никто из моих ведомых с боевого задания не вернулся. Я рассказал, что они перелетели через линию фронта.

Тогда послали запросы во все концы. Нашлись: кто в Сватове, кто в Старобельске, кто в Половинкине... Расселись поодиночке. Приехали они в полк на попутных машинах, а самолеты их перегнали более опытные летчики.

Один из моих ведомых, веснушчатый Лебедев, поведал мне:

"Вас сбили, а мы полетели дальше. Передатчика ни у кого нет, летим молча. Выйти вперед на место ведущего никто не решился. Потом начали расползаться: кто отвернул вправо, кто влево, кто продолжал лететь прежним курсом. Я долго летел один. Увидел аэродром - обрадовался, пошел на посадку. Выпустил шасси, закрылки. Смотрю - стоит самолет, на крыльях кресты! Сунул форсаж, мотор чихнул, чуть не заглох, но все-таки забрал. Несколько залпов зенитки вдогонку дали. Решил лететь строго на восток: поставил компас на заветную букву "Е". Буду, думаю, лететь с таким курсом, пока горючка есть. Вижу - опять аэродром. Посмотрел внимательно - стоят самолеты с красными звездами. Значит, наш! Когда уже сел, узнал, что это Сватово".

Асфальтированное шоссе у Артемовска спускается в глубокий овраг, а потом круто извивается вверх.

Преодолев подъем, я съехал на обочину. Хоть прошло с тех пор почти тридцать лет, мне все же показалось, что позади остался знакомый овраг, а справа от дороги тот самый холм, к которому мы подлетали бреющим, чтобы внезапно выскочить на вражеский аэродром. Я вышел из машины, вынул карту, компас: то самое место, где я начал делать "горку" перед атакой...

- Ну, поехали дальше! - звали меня из машины.

А я все никак не мог уйти.

Стоял вспоминал...

Этот полет приходит на память каждый раз, когда я смотрю на камень, лежащий у меня перед глазами. Надписи на его сколотом ребре нет: у граверов не оказалось таких резцов, которые смогли бы одолеть твердость кремня.

Иногда, после очередной генеральной уборки, когда вытирают пыль, этот камень исчезает. Я начинаю его искать. Дочка как-то по неведению вынесла его на улицу для какой-то игры... А сын-старшеклассник знает эту историю с камнем во всех подробностях, но она давно уже перестала его интересовать.

- Все так и должно быть на войне, - говорит он. - У Ремарка про войну крепче написано...

"Ни шагу назад!"

Весной и летом сорок второго года наши войска, действовавшие на юге, вновь подверглись суровым испытаниям.

В начале мая потерпел крупное поражение Крымский фронт. Оказавшийся неподготовленным к отражению наступления противника, он потерял 176 тысяч человек, почти всю боевую технику и оставил Керченский полуостров. Фашисты все силы бросили на штурм Севастополя. В это же время наши войска перешли в наступление южнее Харькова с барвенковского выступа. За трое суток они продвинулись на запад до 50 километров. Но немецко-фашистские войска тоже неожиданно нанесли с севера и юга два сходящихся контрудара. Наши 6-я, 57-я армии, группа генерала Л. В. Бобкина и часть сил 9-й армии были полностью окружены.