В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

Не поднимая головы, приготовился к прыжку. Жду следующей очереди. Опять полоснуло. В одно мгновение я выскочил из кабины и распластался на земле. Теперь затрещали и автоматы. Значит, меня заметили...

Прижался к горячей броне мотора у покореженной лопасти винта. Стреляли только сзади. Надо ползти вперед, чтобы скрыться в траве с желтыми цветами-метелками. Но свист пуль словно приковал к земле, и я не мог себя заставить пошевелить рукой. В ушах почему-то навязчиво звучало: "Сатана там пр-р-равит бал, там пра-авит бал..."

Чувство обреченности овладело мною. Положил подбородок на сложенные перед лицом ладони, бездумно уставился в одну точку. А все вокруг было освещено солнцем, цвела степь. Перед глазами покачивалась былинка, и по ней как ни в чем не бывало неуклюже ползла божья коровка. Добравшись до самого верха, она расправила крылышки и поднялась в воздух. Я повернул голову вслед за ней - в поле зрения что-то блеснуло - я вздрогнул. Нет, это не вспышка выстрела, а какой-то мягкий блеск. Что бы это? Снова медленно повел головой в ту сторону опять блеснуло. Наконец я увидел совсем близко - рукой дотянуться - небольшой светло-коричневый камень с шершавой поверхностью и почти зеркальной гранью на сколотом ребре. Такие кремни мы собирали в детстве, чтобы куском напильника высекать огонь. Сколотая пулей или осколком грань кремня блестела на солнце. Я взял камень, ощущая ладонью его тепло, сунул его в карман. Подумал: "Кончится война, он будет лежать у меня на видном месте. Дам его граверу, чтобы на сверкающей грани сделал надпись: "21 июня 1942 года". Это будет дата моего второго рождения. Я расскажу историю об этом камне моим детям, которых у меня еще нет, но которые, конечно, будут..."

Эти мысли вывели меня из оцепенения. Пулемет продолжал строчить, и я взвел пистолет. В это время вверху что-то странно зашелестело... Я припал лицом к земле, закрыл глаза - жахнуло где-то позади штурмовика. Пулемет умолк. Я догадался, что это бьет наш миномет, бьет оттуда, где стоит покосившаяся опора высоковольтки. Надо ползти в ту сторону, и скорее, пока пулемет молчит...

Выглянул из-за мотора. Конечно же, пулемет строчил с холма, с "господствующей высоты". Пополз по-пластунски, прильнув всем телом к земле, работая локтями, коленями, носками сапог.

Наконец-то добрался до того островка травы, который заметил еще из кабины. Но за травой не видно, что делается вокруг. А если фрицы где-то близко и тоже вот так хитроумно ползут, чтобы сцапать меня? Поднял голову из травы - щелчок по голове, что-то звякнуло. Припал к земле, провел рукой по шлему - в палец впился осколок стекла. Сдернул шлем с головы - стекла очков выбиты начисто. Шальная пуля? А может быть, и снайпер засек по блеску очков? Швырнул шлем в сторону.

Долго еще я полз от одного островка травы к другому, пока не оказался у опоры высоковольтки. Теперь путь преградила спираль Бруно - огромный моток колючей проволоки. Ее не перепрыгнуть даже с разбегу, а мне нельзя и головы поднять... Полз вдоль спирали, там отыскалась большая дыра, пробитая снарядом. Пролез через нее и тут окончательно выбился из сил.

Взглянул на часы и изумился: над целью были в одиннадцать, теперь тринадцать. Неужели же эту полосу - от самолета до опоры, каких-нибудь две сотни метров, я одолевал два часа? И тут же кольнула тревожная мысль: полз к своим, а куда попал? Ведь траншеи на переднем крае извилисты, нет ли в этом месте коварного "мешка"?

Лежал долго, пристально всматривался в каждый бугорок, в каждый куст травы, чутко прислушивался к редкой перестрелке. Миномет уже давно не бил, лишь изредка хлопнет одиночный выстрел, свистнет пуля. Иногда чиркнет о бугорок и рикошетом отскочит вверх маленькой светящейся точечкой... А потом я сделал открытие. Присмотрелся хорошенько, и оказалось, что тот самый продолговатый бугор, о который задевали пули, - замаскированный бруствер окопа. Из-за этого бруствера изредка показывается верх каски, и тогда-то раздавался выстрел "Кто же в окопе - наши или фрицы?" - гадал я.

Размышления эти были прерваны шорохом. Впереди заколебалась трава, потом из нее показалась вылинявшая пилотка. Звездочки на пилотке не видно. Направил туда взведенный пистолет. Мелькнуло продолговатое темное лицо. Человек полз осторожно, озираясь по сторонам. За ним на ремне волочился автомат. Я прицелило; ему в голову, и тут взгляды наши встретились. Человек окаменел. Мне оставалось только нажать на спусковой крючок, а у него автомат сбоку...

Мы молчали, не сводя друг с друга глаз. Потом на лице смуглого человека появилась гримаса, отдаленно напоминавшая улыбку. Сверкнув золотым зубом, он тихо спросил с каким-то странным акцентом:

- Ты из наших? - и, не дождавшись ответа, добавил: - Давай, - поманил рукой. "Фриц!" - решил я.

- Не шевелись... - зашипел я и добавил какое-то многоэтажное ругательство.

Это возымело действие, противник затараторил:

- Зачем таки стрелять?! Я свой, свой!

- Врешь! А где звезда?

- Что ты говоришь за звезду? - сам задает мне странный вопрос, будто умышленно тянет время.

- На пилотке.

Человек схватился за пилотку, проворно ощупал ее и перевернул. Теперь я увидел на ней фронтовую звездочку защитного цвета. На душе отлегло, но подозрения полностью не рассеялись. Удерживая звездочку на мушке, я начал допроса

- Фамилия?

- Ты хочешь мою фамилию?

- Твою, твою...

- Тогда Бирбайер... - И фамилия похожа на немецкую.

- Откуда родом?

- С Одессы...

Такой ответ меня не обрадовал. Одесса давно оккупирована румынами. Еще спросил:

- Где там жил?

- Так на Бэбэля, тридцать сэмь... - отвечает Бирбайер уверенно и, осмелев, предлагает мне ползти впереди него в направлении к брустверу.

- Нет, - говорю ему грубо, - ползи сам вперед, а я тебя буду держать на мушке... В случае чего - разряжу!

Солдат ползет, часто оборачивается, я за ним, будто конвоир. Мы подползаем к брустверу траншеи сбоку, уже видны солдаты в касках. Ближний к нам - с большим круглым лицом, курносый - ухмыляется, рот до ушей. Он манит меня рукой и тихо подбадривает:

- Давай, давай, летчик, только головы не поднимай да зад пониже!

Я нырнул в траншею, как морж в полынью, и первым делом из протянутой кем-то фляги глотнул теплой воды. Потом закурил махорки.

В откопанной под бруствером нише сидел на корточках белобрысый солдатик в сапогах с широченными голенищами, с привязанной к голове телефонной трубкой. Косясь на меня, он усердно крутил ручку полевого телефона, тихо вызывал какую-то "Акулу". Меня одолевал расспросами круглолицый:

- А как страшнее летать, товарищ лейтенант, когда выше али ниже?

- Ниже безопаснее, - отвечаю ему с точки зрения нашей тактики, но от темы о страхе уклонился. Ползая по земле-матушке, я этого страха натерпелся.