В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

- Вот оно, молоко ваше... - сказал я им. - За мной!

Перебежали через дорогу и заторопились по степи на юг.

...Шли степью, без дороги. Выдерживать направление на юг мне помогала Полярная звезда. И вспомнил я тогда своего первого школьного учителя Сергея Григорьевича Черевиченко. Высокий, сутулый старик с желтыми прокуренными усами и седым ежиком на голове, всегда хмурый, расхаживал между рядами парт, время от времени отвешивая подзатыльники нерадивым. Больше всего доставалось Саньке Онищуку. "Осел! Пш-шел в угол!" - часто гремел учитель. Теперь, шагая по степи, я с благодарностью вспомнил Сергея Григорьевича, пожаловавшего как-то и мне подзатыльник за плохо выученный урок. Наверное, с тех пор я накрепко усвоил, как по ковшу Медведицы отыскивать путеводную звезду...

Брели долго. Солдаты просили сделать привал, но я торопил. Разреши им только прилечь - потом не поднимешь. Я - в сапогах, а солдаты шли по стерне босиком, сбивая ноги. Я сегодня обедал в Кагальницкой, а они уже несколько суток без пищи. Я отдыхал, а у них позади несколько бессонных ночей...

Говорю им:

- Отдых дам только на рассвете. Надо подальше от Клейста уйти.

Думал напугать, а они плетутся молча. Клейст для них- пустой звук, они дремлют на ходу, спотыкаются.

Потом я услышал скрип телег, фырканье лошадей, тихий говор. Присели в стороне от проселочной дороги, приглушались: речь русская, видны огоньки папирос. Решил выяснить, куда эти люди направляются. Ведь там уже противник. Вышел навстречу.

Телеги загружены чемоданами, десятка два штатских шли за ними и один военный. Отозвал военного в сторону:

- Что это за команда?

- Призывники.

- Откуда?

- Из Мечетинской.

- Куда направляетесь?

- В Константиновскую на сборный пункт.

Объяснил работнику военкомата, что Константиновская занята противником, через конесовхоз на Орловку прошел передовой отряд. Тот мне сразу не поверил. Ему тоже читали приказ, где слова: "Ни шагу назад!"

На рассвете мы набрели на скирду соломы. Солдаты мои свалились на привалок, и я понял, что теперь их не поднять даже силой оружия. Однако тормошу за плечи, объясняю:

- Видите тот населенный пункт?

- Видим... - сонно бормочут.

- Запомните, это хутор Калиновский. Немножко отдохнете и идите в том направлении. Потом переправитесь через Манычский канал...

Солдаты мгновенно уснули, не дослушав меня до конца. Иду один. Опять думаю о сержантах Николаеве и Кладько. Первый боевой вылет оказался для них и последним. Они летели со мной до самой цели, не отстав ни на метр. Николаев погиб у меня на глазах. Кладько под обстрелом истребителей не свернул с боевого курса, и если не бомбами, то, может быть, своим самолетом угодил в мост...

Остатки батальона Мисарова до последнего держались под Лисичанском, прикрывали переправу, а потом перебирались вплавь через Дон.

А эти два солдата, спящие под скирдой соломы... Проснутся, пристанут к какой-нибудь части и снова закопаются на новом оборонительном рубеже. Собраться бы только с силами...

Я шагал на юг, спешил добраться до Кагальницкой, в свой полк.

Далеко в стороне низко пролетело к Дону звено ИЛов. Может быть, ребята из нашего полка?

На пыльном проселке догнал подводу. В пустой телеге сидел сгорбившийся солдат. Кляча еле тащилась, но ездовой предложил:

- Садись, летчик, подвезу...

Я уже еле переставлял ноги. Подсел к солдату.

- Куда путь?

- За снарядами для батареи.

- А машин нет?

- На том берегу остались.

- Гнедая-то совсем оплошала.

- Фуража нет, трава выгорела, а сена не наклянчишься, - оправдывался солдат.

Мы проезжали мимо тока. Сказал солдату:

- Бери ведро, корм-то под боком лежит.

Пока он ходил, я отгонял назойливых мух, роившихся у сбитой хомутом и смазанной дегтем холки лошади. Кляча стояла понуро, нижняя губа отвисла. И вспомнил я нашего старого мерина белой масти, на котором мы с отцом когда-то возили на Камышинскую пристань арбузы. Мой папаня - большой выдумщик на всякие прозвища - назвал его именем царского генерала. Когда воз, бывало, застревал в песке, отец, теребя вожжи, причмокивал:

- Ну, Скобелев, трогай!

Мы налегали плечами на воз, и низенький мерин, несмотря на свои преклонные годы, рвал с места так, что гужи скрипели. А эта гнедая стоит, будто неживая, даже не отмахивается хвостом от мух... Сколько же рейсов без корма и отдыха сделала она на далекую батарею! Если нет пределов подвигу, то существует предел усталости. Гнедая рухнет в упряжке, хрястнут оглобли, и тогда уже ее не поднять, как и тех солдат, что спят сейчас под скирдой перед очередным боем.

Ездовой вернулся с пустым ведром.

- Не дает сторож зерна. Говорит, не дозволено колхозное добро разбазаривать. Берданкой грозился.

Я схватил ведро, сам побежал к току. Пришлось показать сторожу пистолет. Возвращаясь к подводе с зерном, я услышал сказанное мне вдогонку:

- Вот пальнуть бы солью - помнил бы одним местом. Дед, оказывается, тоже не собирался сдавать своих позиций на Дону.

...Я из последних сил бегу к окраине станицы, там кружил, а потом пошел на посадку самолет У-2. Я все же успел. Летчик уже собирался взлетать. Ему на Сальск. Доставил сюда запасные части для истребителя, который стоял под навесом сарая. Задняя кабина свободная, посадил меня.

- Поглядывай хорошенько назад, "мессера" нам житья не дают. Заметишь стучи по плечу. Будем плюхаться и разбегаться в разные стороны. Понял?

- Понял...

В Кагальницкую я добрался лишь к вечеру второго дня. Со старта ко мне быстро шагал майор Холобаев. Хотел доложить ему о прибытии - не стал слушать. Обнял и, не отпуская, долго хлопал меня по спине. А потом сказал:

- Будешь командовать третьей эскадрильей...

- А что с Мосьпановым? - встревожился я. Он был моим командиром эскадрильи.

- Вчера похоронили... Над аэродромом его сбили "мессеры"...

...После ужина у копны душистого сена расположились летчики и техники. Я рассказывал о своих приключениях. На почтительном от меня удалении примостились незнакомые сержанты - это прибывшие только вчера из Уральска выпускники авиационного училища. Среди них были Иван Остапенко, Георгий Бондаренко, Виктор Корсунский, Василий Баженов, Иван Дудник. Григорий Снопко... Они тоже дружно смеялись со всеми, когда я рассказывал о своем пребывании в курятнике и уговаривал глупых птиц: "Курочки, тише, тише..."

Ближе всех ко мне лежал младший лейтенант Михаил Талыков. Он тоже не так давно прибыл в полк. Пришлось мне как-то его отчитывать за безрассудство и своеволие и полете. Тогда он был у меня ведомым, а теперь назначен моим заместителем.

Война быстро выдвигала людей, она же была к ним и беспощадна...