В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

Бежать неудобно: парашют бьет под коленки, ноги подкашиваются. Упал в тень, смотрю, как истребители снова пикируют.

Что это? Неужели успели заметить мою перебежку и целят не по штурмовику, а по мне? Ведущий "мессер" дал очередь, разрывы рванули недалеко от моих ног, вспахав грядку земли. Истребители опять просвистели над головой.

Последний раз "мессеры" спикировали без единого выстрела - израсходовали весь боекомплект. Поджечь штурмовик им так и не удалось.

Стоял мой искалеченный ИЛ и будто плакал. Струйка бензина текла из-под капота на сухую, горячую землю. Я освободился от парашюта. Глянул на ранец он словно мышами изъеден, из многочисленных дыр лезет белый шелк: посекло осколками "эрликонов". Защитил меня парашют от ранений.

По обстановке вижу, что переправившиеся немцы скоро будут здесь. Снял самолетные часы. Дулом пистолета разбил приборы, выстрелил в нижний бензобак и зашагал на юг. Думал о Николаеве и Кладько и все вспоминал слова приказа: "Ни шагу назад!"

Впереди показался поселок. Два ряда домиков прижались к дороге с обеих сторон. Сориентировался но карте - должно быть, консовхоз No 36.

У крайней хаты колодезный журавль. Во рту пересохло. Но заходить в поселок сразу не рискнул. Ведь на Дону сплошного фронта нет, передовые части противника обходили островки нашей ослабленной обороны и оказывались у нас в тылу. Это я неоднократно наблюдал с воздуха.

На всякий случай снял гимнастерку, завернул в нее планшет, пилотку, ремень с кобурой. Пистолет сунул в карман, документы - за голенище сапог и зашагал по степи в оранжевой майке.

По дороге к совхозу показалась старушка с подростком. Заспешил им наперерез.

- Куда путь держите?

- А куда старые ноги унесут... - Поправила на голове сбившийся к затылку платок. Повернувшись к Дону, воздела к небу руки, сжала узловатые пальцы в кулаки и. потрясая ими, произнесла: - Нет креста на них, проклятых! Бомбы и на детей, и на старух у переправы в Цимлянской бросают, танками давят, из пулеметов бьют... Ироды! Ироды!

Потом ее руки бессильно повисли. Она взглянула на меня.

- Из военных?

- Да... - ответил я односложно. По брюкам и сапогам только, наверное, признала.

- А что ж так? - взглянула на мой сверток.

- Пробираться приходится. Идти далеко, а вот журавль колодезный увидел, решил попить, да заходить туда опасаюсь.

- Я Гришатку пришлю сказать. Недолго пришлось ждать.

- Немцев там нету! - сообщил прибежавший пацан.

Я надел гимнастерку, пилотку, подпоясался ремнем, заспешил к поселку. В овраге заметил двух солдат. Оба без сапог, без ремней и без пилоток. Оружия тоже не видно. Один солдатик маленький, белобрысый, почти мальчик, второй оброс густой щетиной. Белобрысый уставился не то испуганно, не то удивленно. Я подумал: "Не удержали на Дону позиции", - и спросил:

- Где ваша часть?

- Ищем, товарищ лейтенант... - отвечает небритый.

- А почему без оружия?

- Утопло, когда через Дон плыли... Сапоги и те пришлось бросить на том берегу. Река широкая...

Белобрысый солдатик не сводил с меня глаз, вдруг заговорил обрадованно:

- Товарищ лейтенант, а я вас знаю... Это же вы под Нырково в нашу траншею через нейтральную от немцев приползли?

Теперь уже я раскрыл рот от неожиданной встречи, узнав в солдатике того самого связиста, который вызывал в траншее "Акулу". Обрадовался ему как родному.

Оказалось, батальон Мисарова, долго державший оборону под Лисичанском, понес большие потери. Сам комбат погиб. Остатки батальона с политруком Мураховским прикрывали отход частей через Дон. Сами плыли последними под огнем противника: фашистские танки прорвались к переправе, смяв заслон.

Я думал о комбате Мисарове, политруке Мураховском, о солдате Бирбайере и, конечно, о голубоглазой медсестре Люде, которая тогда так ловко обработала мои сбитые в кровь колени и локти. Все это время я не переставал думать о ней, тайно мечтал когда-нибудь встретить ее...

Спросил у солдат:

- Медсестру Люду знаете?

- А как же не знать?..

- Жива, здорова?

- На Дону утопла...

- Как?!

- Побежала в воду - хромовых сапожек не сняла, да еще автомат у нее был на шее. Кричали ей: "Брось!" Не бросила. Может, он ее на дно и потянул, а может, и убило...

...У колодца мы жадно глотали из ведра студеную воду. Из крайнего дома вышла женщина. Сложив руки на груди, участливо посмотрела на нас. Потом подошла:

- Посидите на крылечке... Я сейчас коровку сдою, парного молочка попьете. Может, и мой где-то вот так...

- Спасибо, мамаша, - сказал я за всех. - Мы торопимся.

Солдаты, не евшие несколько суток, просили меня подождать.

Они ведь не знают, как выбраться к Манычскому каналу, а у меня карта...

Сидим во дворе на крылечке. Двора, собственно, нет - изгороди никакой. На отшибе от дома, прямо против колодца, стоит покосившийся, весь в щелях сарайчик, еще дальше, за ним, возвышается островерхая куча кизяков...

Я еще раз посмотрел на карту, уточняя маршрут. До Манычского канала по прямой километров тридцать, за короткую июльскую ночь туда не дойти.

С улицы прибежала девочка, испуганно затараторила:

- Дяденька, дяденька, а там едуть, едуть!..

Я бросился с крыльца, посмотрел за угол дома. В поселок въезжала колонна немецких машин. На переднем бронеавтомобиле поверх люка у пулемета восседал фриц.

Я назад. "Немцы!" - зло шикнул солдатам. Они метнулись за кучу кизяков и скрылись в лопухах, а я влетел в сарайчик. Меня ошеломило громкое кудахтанье всполошившихся кур. Я скорчился у двери и окаменел, прильнув глазами к щели. Какая глупость, что залез сюда, а не побежал с солдатами! Но менять укрытие было уже поздно: головная машина подъехала к колодцу, остановилась. Фрицы набирали в канистры воду, заправляли радиаторы, умывались. Один даже рубашку снял, другой ему поливал на спину. Несколько солдат, повернувшись к моему курятнику, бесцеремонно справляли нужду. "Неужели расположатся здесь на привал? - подумал я. - Что тогда? Первым делом займутся курятником. Куры попадут в лапшу, а я? Отступать некуда, разряжу обойму в упор по любителям курятины - вот и все..."

Решил переменить неудобную позу - ноги онемели, осторожно пошевелился куры подняли гомон. Тогда злобным шепотом обратился к глупым птицам: "Курочки, тише, тише..." Мерзавец петух, склонив набок голову, косил на меня немигающим глазом и продолжал подавать предательские сигналы тревоги. Ох, с каким удовольствием я бы ему свернул шею!

Передовой отряд гитлеровцев после непродолжительной остановки двинулся дальше. Когда колонна скрылась за бугром, я выскочил из своего убежища. Появились, как из-под земли, и мои солдаты.

- Вот оно, молоко ваше... - сказал я им. - За мной!