Семена Перемен - Егор Александрович Данилов

* * *

— Отец, что это значит?

Амаль и Азим ужинали на крыше Мужского Дома Фарехов. Светила уже спрятались за горизонтом. Какое-то время Завеса еще переливалась оттенками индиго и перламутра, но вскоре последние отсветы маренго сменились непроглядной темнотой. Лишь аль-Хариф продолжал подмигивать мерцаньем множества мисбахов. Вечерний город притих, однако не замолчал. Жара спала, а с озера вместе с теплым ветром доносилась приятная свежесть. Крышу устилали множество ковров, над головой хлопала на ветру плотная ткань навеса. Подушки, раскиданные тут и там, удобно ложились под руку и поддерживали спину в расслабленном положении. Стол ломился от блюд. Мясо, зелень, сладости — все то, что так редко было в избытке в походах. Авала окружил уют отчего дома, покой, основательность и стабильность.

— Грядут тяжелые времена, сын мой. Я надеялся, что мы сможем поговорить еще вчера, но, к сожалению, ты вернулся слишком поздно. Все еще делишь ночь с Инас?

— Да, отец, но мне кажется, что разговор сейчас должен идти не об этом.

— Ты уже не молод, и у вас до сих пор нет детей. Тебя не смущает это? Инас хорошая девушка, из благородной семьи, и тебе следует озаботиться о продолжении рода. У тебя есть обязательства. В твоем возрасте пора задуматься о будущем. О том, что останется после тебя. О том, кто ты есть.

— Я услышал тебя, отец, — Амаль хотел как можно быстрее прекратить этот разговор. Он уже обещал Инас махр, но отца это не касалось, тем более сейчас, когда Совет ждал, что авал снова покинет аль-Хариф. К чему эти рассуждения? Зачем говорить о том, что в данный момент невозможно?

— Хорошо. Ты взрослый мужчина. В любом случае, я не в праве решать за тебя эти вопросы.

— Верно, — кивнул Амаль.

— Но. Я хочу, чтобы ты хорошо подумал. Род многое потеряет, если твоя кровь оборвется.

— Отец, давай вернемся к тому, что действительно важно прямо сейчас.

Азим вздохнул и пригладил рукой длинную седую бороду.

— Есть две причины, по которым ты отправишься в Семиградье, к Башне Факела. Первая состоит в том, что за чашей в Вольных гуддарских княжествах готовится нечто, что очень беспокоит доминусов. Они считают возможным нападение на Патеру и начало большой войны. В Семиградье от оазисов ожидают подтверждения союзнических обязательств.

— Но при чем здесь я?

— Подожди, Амаль. Ты все узнаешь, дай мне договорить.

Авал склонил голову.

— По традиции посольство от аль-Харифа будет возглавлять род Муахэ́дов, нет никого лучше в ведении переговоров. Однако Совет не един. Не все считают, что мир сейчас — то, что нужно альмаутам. Саифы всегда выступали против, их головы горячи, а клинки давно уже ржавеют в ножнах. Они воины, а все воины хотят войны. Традиционно Саифов поддерживает род Шаку́шей, лучших оружейников во всей Пустыне. Им всегда противостояли остальные рода. В условиях меньшинства тех, кто выступал за войну, аль-Хариф хотел мира. Однако ситуация изменилась. И здесь я перейду ко второй причине, по которой ты поедешь в Семиградье.

— Не могу сказать, что я понял, почему первая связана со мной.

— Только потому, что есть вторая. Дослушай. На днях я получил письмо от моего друга-либера. Доминусы обеспокоены состоянием Башни Факела. Мы позарились на силу тех, кто ее строил. На Сферу. Меня мучают сомнения. Не исключено, что мы нарушили целостность некой, не совсем понятной нам системы. Возможно, Ключ и Сфера должны были оставаться там, где мы их нашли. Я задаюсь вопросом, который боюсь озвучить даже Совету: что, если мы вызвали бурю, сильнее которой не видел никто из живущих ныне? Что, если мы, сами того не ведая, подписали себе смертный приговор? Если падет Башня, а с ней источится Завеса, ничто уже не останется прежним. Пересохнет эль-Бадру, погибнут скот и посевы, а живые позавидуют мертвым.

— Все так плохо?

— Я надеюсь, что нет. Я не хочу поднимать панику и боюсь прослыть паникером. Выжившим из ума стариком, который сыпет страшными, но не сбывающимися пророчествами. Я не готов озвучивать свои предположения никому, кроме тебя, и прошу держать это в тайне.

— Конечно, отец. Но не лучше ли донести это до Совета?

— Пока нет. В крайнем случае, но не прямо сейчас. Совет и так делает то, что необходимо. А необходимо сейчас — быть готовыми ко всему. Род Муахэдов с их бесконечной дипломатией будет стремиться сохранить союз с Семиградьем любой ценой. Это может стать очень большой ошибкой. Однако большинство в Совете выступило за то, чтобы ты сопровождал посла и уравновесил его «слепоту».

— Почему я?

— Потому что больше некому. Не за войну любой ценой, но за готовность к ней и действия по обстоятельствам, выступает три рода из семи. Род Саифов отправляет Мади и его Большой Караван на поиски Сферы, а Шакуши никогда не покидали Альмаутскую Пустыню. Остаются Фарехи. На том, чтобы ты сопровождал посла, настаивают также Асла́фы, мертвые шепчут о тебе, а они всегда следуют за велениями предков. Джасусы традиционно воздерживаются, дабы не показать никому своих истинных планов. Против выступают только дипломаты и торговцы, Муахэды и Таджи́ры. В действительности, как бы не выглядело со стороны, это большая честь, Амаль. Наш род всегда состоял из величайших исследователей аль-Харифа. Из путешественников, картографов, алхимиков. Из ученых, имена которых известны далеко за пределами Пустыни. И теперь на нас, кроме того, обязательство определить, что происходит с Башней, каково ее состояние и чем нам — всем нам — это угрожает. Об этой части плана знаем только мы с тобой. Но она же будет и прикрытием. Я давно просил у доминуса Фа́кса разрешения на то, чтобы провести новые исследования Башни Факела. Он отказывает, но сейчас то время, когда нам следует быть более убедительными. И я надеюсь на твое красноречие. Нужно склонить доминуса к сотрудничеству и разобраться с тем, что происходит в Семиградье, а, если что-то случиться с Башней, быть готовыми выступить за перевал Тавил, потому что жить здесь будет просто невозможно. Твое назначение — не ссылка и не изгнание. Как бы это не выглядело со стороны.

Азим аз Фарех выдохнул, собираясь с мыслями и наблюдая за реакцией сына. Амаль молчал, переваривая сказанное.

— Мне удалось убедить Совет в том, что он сам виноват в утрате Сферы, — продолжил, наконец, отец. — Слишком