Семена Перемен - Егор Александрович Данилов

разговором. Речи сменяли одна другую, редкие посетители начали расходиться, а друзья все болтали, словно в давние времена, когда оба никем еще не руководили, и все их заслуги перед аль-Харифом состояли в том, что они родились в этом месте. Тогда будущие авалы были слишком молоды, но и сейчас не имело значения то, какого цвета пояса их одежд и сколько хайманов в их караванах.

* * *

Вечер следующего дня Амаль полностью посвятил Инас. Зарево заката над эль-Бадру, мысли и чувства, высказанные в стихах и через прикосновения, мелодичный голос любимой женщины. Их время опять было на исходе, но впереди ждала дорога, жизнь, к которой он привык. Верхом на хаймане Амаль чувствовал себя свободным. Бесконечные путешествия всегда приводили к цели, позволяли соприкоснуться с осколками древних цивилизаций, узнать что-то новое. Если он надолго задерживался на одном месте, начинал ощущать себя, как в клетке. И все же. В этот раз ночей было слишком мало.

— Скоро вернешься? — спросила Инас, когда окончательно стемнело.

— Не знаю, — ответил он.

— Как всегда?

— Как всегда.

Амаль обнял ее, она прижалась к нему всем телом. Кажется, оба растаяли в темноте, соединились с природой, превратились в ничто, чтобы стать всем, почувствовать кожей каждую мельчайшую частицу Вселенной, дотянуться душой до скрытых Завесой звезд. На краткое по меркам человеческой жизни мгновение они слились воедино, чтобы вновь разбежаться на многие дни.

— Буду ждать, — шепнула она.

— Буду ждать, — ответил он ей.

Темноту вокруг наполнил тихий стон. Мир уменьшился, словно схлопнулся, дыхание прервалось, чтобы со следующим вдохом переродить их для нового расставания. Расставания, о продолжительности которого они могли только гадать.

* * *

Привычные к долгим переходам хайманы след в след двигались в сторону Семиградья. Раскачивая наездников в седлах, перекатывались мышцы, порой из-под копыт летела мелкая галька. День за днем Альмаутская Пустыня становилась более каменистой, а бескрайние дюны все чаще сменялись невысокими скалами, отбрасывавшими длинные размытые тени. Словно уставшие путники, они расселись прямо на песке, подпирая неподвижные головы известняковыми ладонями и задумчиво глядя вдаль в ожидании конца времен. Их массивные плечи обгорали под лучами Азраха и Асфары, облезая плешивыми кустами тамарикса и селитрянки. Когда малый караван проходил мимо, животные с вожделением озирались и задумчиво причмокивали, показывая длинные языки.

— Сегодня не успеем, — разглядывая карту, сказал Расул. — До аль-Джами́ еще Оборота три.

— Давненько я там не был, — заглянул в карту Амаль, перевесившись в седле. — Где мы сейчас?

— Где-то здесь. Если не забрали левее, и если я правильно прикинул скорость. Сложно ориентироваться среди этих камней, все на одно лицо. А вот, кажется, и наш посол пожаловал.

Их и правда нагонял всадник. Широкий белый пояс авала рода Муахэдов и огромный тюрбан однозначно говорили о том, что это Бадр.

— Амаль, — поприветствовал он, поравнявшись. — Будем ли мы сегодня в аль-Джами?

— Расул считает, что нет. Как раз только что это обсуждали.

— Сегодня свяжусь с аль-Харифом, нужно сообщить, где мы.

— Осталось около трех Оборотов. Сегодня никак не успеть. Завтра к вечеру — возможно.

— Что ж, благодарю. Пусть так.

Некоторое время ехали молча. Амаль безучастно смотрел вперед, думая о последних ночах в аль-Харифе. Инас сделала их незабываемыми. Пересохшие губы помнили прикосновения. Тело ожидало новой встречи. Когда она состоится? Какой она будет? На зубах скрипел песок, жара сушила кожу, но стоило закрыть глаза, и он оказывался в ее объятьях.

Воспоминания. Как хорошо, что они существуют. И как хорошо, что в них есть место женщине. Инас. Имя звучало внутри, словно бесконечная мелодия, наполненная радостью и печалью, единением и одиночеством, встречей и расставанием. В этот раз было особенно тяжело. Он не смог сдержать обещание, махр так и остался при нем. Бурный поток жизни нес вперед, к новым местам и тайнам. Он жаждал путешествий, и его желания совпадали с теми обязанностями, которые возложил на него Совет. И в то же время он тосковал, хотя прошло совсем немного времени с момента, как караван выехал из аль-Харифа.

— Я все задаюсь вопросом, — нарушил молчание Бадр. — Что за странное решение принял Совет, отправив нас таким составом? И кто из нас в действительности руководит этой экспедицией? Хадит у меня, но у вас большая часть наших людей, вы прокладываете маршрут и, по-видимому, имеете какие-то свои планы на Факс.

— Я бы не сказал, что это мои планы, — выныривать из воспоминаний было тяжело, словно что-то держало его там, на берегу эль-Бадру. — Это планы Совета, и вы их знаете. Я должен провести исследования Башни Факела, и, возможно, узнать о ней что-то новое. Альмаутам не так часто представляется такая возможность.

Бадр на некоторое время задумался. По нему было сложно угадать возраст. Худое лицо, морщины под глазами, аккуратная бородка. Походная одежда выглядела изысканно и утонченно, словно через четверть Оборота посла ожидали на официальном приеме. Караванщики Амаля за глаза посмеивались над этим, но авалу казалось, что, в действительности, каждый из них боится посла.

— Мы довольно долго в пути, и я начинаю думать, что вы что-то не договариваете, — наконец сказал Бадр.

— Послушайте, мне самому не все до конца ясно. Наверняка у Совета были причины. Нет смысла посылать два каравана в одном направлении. Каждый из нас на месте будет делать свое дело. Ну и потом, вы можете задать этот вопрос напрямую.

— Думаете, я не задавал? Множество раз. Ответы на первый взгляд кажутся логичными, но с ними что-то не так. Почему было не приписать к дипломатическому каравану группу исследователей? Зачем они устроили нам это двоевластие, не определив прямо, кто является старшим? Думаю, ваше наказание в действительности таковым не является. Возможно, сейчас наш с вами поход самое важное, что делает аль-Хариф для своей безопасности.

Посол Бадр внимательно посмотрел на Амаля. Всякий раз, когда они разговаривали, авалу казалось, что его испытывают, проверяют. Бадр заходил то с одной стороны, то с другой, и Амаль каждый раз чувствовал себя напряженно. Словно ему пятнадцать, и он впервые вступил в Дом Старейшин. Времени, проведенного вместе, было достаточно, чтобы Амаль успел составить собственное мнение о после. Он мог быть мил или суров, но чем становился милее, тем менее откровенными казались его глаза.

— Вы знаете, — сменил внезапно тему посол, — ночью ко мне приходили предки. Впервые с тех пор, как мы покинули аль-Хариф.

При упоминании