Совы во льдах: Как спасали самого большого филина в мире - Джонатан Слат

расширялся лед, когда с заходом солнца резко падала температура воздуха. Самка рыбного филина была неуловима, как призрак. Каждую ночь мы слышали ее перекличку с самцом, но на экране монитора птица появилась лишь однажды: она попалась в ловушку, но сумела выпутаться раньше, чем мы добрались до нее, – единственный филин, которому это удалось. С тех пор она пропала. Должно быть, она летала охотиться к другому, неизвестному нам участку. И судя по филинам с Кудьи, он мог находиться довольно далеко.

Мы жили в лесу около месяца и изо дня в день выполняли одну и ту же работу, не получая при этом почти никаких результатов. После утомительных ночных дежурств в засаде мы с Катковым грузили тяжелые аккумуляторы в рюкзаки и тащили их в ГАЗ-66 для подзарядки. Днем мы ремонтировали ловушки или бродили по лесу в поисках рыбных филинов, а к ночи относили аккумуляторы обратно в палатку, проверяли исправность ловушек и до утра сидели в засаде, согнувшись в три погибели.

Монотонность полевого сезона и одолевшую нас усталость скрашивал окольцованный нами молодой филин, который регулярно наведывался к садку. Я с увлечением следил за его охотничьими повадками и каждую ночь с нетерпением ждал его возвращения. Мало кому из жителей России доводилось видеть, как взрослый рыбный филин сидит в гнезде или охотится, а понаблюдать за молодняком и вовсе удавалось единицам: мы стали первыми свидетелями того, как молодая особь учится самостоятельно добывать себе пищу. Обычно птица прилетала после захода солнца. Мы смотрели, как она бродит по мелководью, освещенная невидимыми инфракрасными лучами нашей камеры, как медленно шагает с важным видом. Филин часто останавливался, присматриваясь к воде, а потом ловко бросался в атаку. Что интересно, он лишь периодически вытаскивал рыбу из садка, словно знал, что это эфемерная возможность и надо учиться добывать пищу самостоятельно. Временами он разгребал когтями мелкие камешки у самой кромки воды и принимался сосредоточенно рассматривать образовавшуюся ямку. Поначалу его поведение озадачило меня, но когда я обнаружил, что на дне мелкой речки полно спящих лягушек, то понял: молодой рыбный филин ворошил гальку в надежде извлечь одну из них.

Ночные бдения с Катковым изматывали нас обоих. Мы по 12 часов подряд неподвижно сидели бок о бок в палатке без видимого прогресса. Как-то ночью мы сидели в свете тусклого монитора, натянув на головы шапки и накинув поверх зимних курток спальные мешки, и вдруг Катков принялся рассказывать мне про свой уринальный фетишизм. Он коллекционировал фотографии эротических и необычных писсуаров, среди которых были фаянсовые гениталии, разинутые рты и бюсты Гитлера. Потом он заговорил о том, как любит пускать струю на всяческие примечательные объекты или непосредственно с них. Мне вспомнилось, как однажды мы сделали привал, чтобы полюбоваться янтарными лучами заходящего солнца на горном склоне, и Катков признался, что не прочь помочиться оттуда. Теперь, когда я получше узнал своего коллегу, мне стал понятен смысл его случайных на первый взгляд слов. Путешественник Владимир Арсеньев писал{139}, что в начале XX века китайские охотники в Приморье восходили к вершинам, чтобы стать ближе к богам; Катков же, наоборот, взбирался на них, чтобы опорожнить мочевой пузырь. В конце концов мне надоело его слушать.

– Знаешь, Катков, – начал я, – наверно, птица не прилетает из-за нашей бесконечной болтовни. Думаю, нам стоит немного помолчать.

Катков был не согласен.

– Ерунда, рыбные филины все равно нас не слышат. Мы же разговариваем шепотом, да и река вон как шумит.

– Все равно, – возразил я. – Нам надо делать все так, как лучше для птиц.

Катков уступил, он и правда хотел действовать в интересах птиц, но явно был недоволен. То и дело он снова принимался делиться своими соображениями, пока я не напоминал ему о нашем уговоре.

Когда я пришел к засаде на следующий вечер, то с удивлением обнаружил, что Катков возвел между рекой и палаткой толстую стену из снега. Ему явно нечем было себя занять, поэтому я не придал этому значения, заполз в укрытие и приготовился ждать. Как только мы устроились и Катков принялся морочить мне голову всякой чепухой, я начал с нетерпением ждать появления молодого филина, чтобы использовать его как повод призвать соседа к тишине. Как только птица возникла на экране, я ткнул в нее пальцем и зашикал.

– Не паникуй, – сказал Катков. – Я позаботился о звукоизоляции.

Внезапно снежная стена приобрела зловещий смысл.

– Но они же все равно нас слышат, – вяло запротестовал я.

– А вот и нет! – просиял Катков. – Смотри!

Он что есть силы хлопнул в ладоши. Рыбный филин на экране – а по сути, всего метрах в тридцати от нас – даже не вздрогнул. В полутьме палатки Катков принял мою гримасу за улыбку и поднял сжатый кулак в знак победы. Я проиграл.

Хотя наблюдения за молодым филином доставляли мне немало удовольствия, отсутствие результатов нас всех расстраивало. Чтобы немного развеяться, мы устроили себе выходной и отправились на север к реке Максимовке, которая привлекала рыбаков обилием кунджи, тайменя и ленка, а наc – высокой плотностью населения рыбных филинов. Именно там несколько лет назад мы с Сергеем чуть было не застряли по вине лесорубов, а потом одновременно услышали дуэты сразу двух пар. Мы с Сергеем, Шуриком и Катковым забрались в машину, а Коля остался присматривать за лагерем – он единственный среди нас спокойно относился к безделью.

Всю зиму дорога на Максимовку оставалась заблокированной из-за ранних снегопадов, которые погребли под сугробами бóльшую часть Тернейского района, тем самым защищая обитателей бассейна реки от браконьеров. Да, снег заметно усложнял жизнь местных копытных, и на глаза то и дело попадались замерзшие останки истощенных оленей, но человек до недавних пор не представлял для них никакой угрозы. Все изменилось, когда один из местных чиновников решил съездить на рыбалку и нанял трактор, чтобы расчистить 40 километров дороги от Амгу до моста через Максимовку. Он порыбачил у моста всего несколько часов и отправился домой. После этого сюда хлынул поток браконьеров, и теперь мы молча ехали вдоль белоснежных берегов, забрызганных кровью оленей и кабанов.

В 2006 году, когда я впервые приезжал на Максимовку, от деревни Улунга оставалось только здание сельской школы, которое одноглазый охотник Зинковский приспособил себе под сторожку. В 2008 году и ему, и другим охотникам из Максимовки – людям, которым принадлежало законное право на охоту в этих угодьях, – надоело, что браконьеры из Амгу регулярно наведываются сюда и стреляют оленей и кабанов на их территории. Бассейн реки Максимовки огромен – около 1500 квадратных километров, – и кучке охотников не под силу охранять его самостоятельно. Поэтому они придумали способ защиты на пустынных дорогах: пригоршни гвоздей и колючая проволока прятались в грязи дорог и отлично прокалывали шины. Максимовские охотники знали, как объехать препятствия, а непрошеные гости – нет. Никак не позавидуешь человеку, застрявшему в узкой долине реки Максимовки, где воют ветры, медведи встречаются чаще людей, а спасатели находятся по ту сторону горного хребта. Путешественники из Амгу – в том числе браконьеры, но также и ни в чем не повинные грибники и рыболовы – приходили в ярость при виде разодранных шин посреди лесной глухомани. Однако они не сдались, и ответом стали бесчинства, а эскалация конфликта приняла форму поджогов.

Местные охотники дорожат своими сторожками, и очень часто их строительство отнимает немало времени. Оконные рамы, металлические топки, дверные петли и другие стройматериалы приходится нести на себе издалека к небольшим вырубкам посреди леса. На севере Приморского края сжечь дом врага – значит нанести ему непоправимый урон, после которого он не может оправиться годами. Так, один за другим, охотничьи домики вдоль Максимовки, в том числе и тот, что в Улунге, обливали бензином и сжигали дотла. После этого от деревни староверов ничего не осталось, а Зинковский построил на месте школы избушку поскромнее.

Мы оставили «Хайлюкс» неподалеку от вырубки, на которой когда-то стояла Улунга. Катков остался на реке бурить лунки во льду и ловить рыбу, а мы добрались до устья Лосевки и там разделились, чтобы по отдельности искать гнездовое дерево жившей здесь пары. Шурик и Сергей на лыжах двинулись на север, в долину, а я прошел еще несколько километров по дороге, потом через лес выбрался к замерзшей Максимовке и по льду реки вернулся к машине.

По дороге мне на глаза попалось несколько оленей, и я обрадовался, что хотя бы здесь все еще водится жизнь: в окрестностях Тернея и Амгу их следы попадались нечасто. Когда я приблизился к реке, на опушке