Жанры печатных и электронных СМИ - Екатерина Максимовна Пак

и писатели дискутировали по поводу того, является очерк литературным или сугубо публицистическим жанром. Остро ставились вопросы: допустимы ли в очерке, как и в рассказе, вымысел и домысел; как сочетать документальное и художественное отображение действительности, по каким законам выстраивать художественный образ и т. п. Все эти разночтения были вполне обоснованны. Ведь природа очерка чрезвычайно сложна. Она во многом обусловлена синтетическим характером данного жанра художественной публицистики, находящегося в зоне активного продуктивно-творческого взаимодействия с литературой, искусством и наукой. В современном очерке интегрируются различные способы отображения социальной действительности, используются разнообразные литературные формы, применяется исследовательский подход в изучении человека, наконец, постоянно вырабатываются новые методы художественного и публицистического анализа. Отсюда и возникали сложности в изучении данного жанра. Как справедливо отмечает В. И. Шкляр, «творческие “симбиозы” очерка, его постоянное стремление к диффузии, трансформации нередко становились преградой на пути исследований, занятых проблемой его внутрижанровой классификации»[280]. Первые попытки классификации очерка предпринимались в 1920-е гг. В основном они были ориентированы на поиски типологических признаков очерка. Не раз по этому поводу ломались копья. Известна полемика М. Горького с писателем И. Арамилевым[281], который классифицировал очерки по следующим видам: очерк-пейзаж, очерк-фотография, психологический, социологический, сатирический и т. д. По мнению М. Горького, данная классификация страдала отсутствием единого основания.

В последующие годы предпринимались и другие попытки классифицировать очерк по различным подвидам. Впрочем, они также были неудачными, потому что не учитывалась своеобразная природа данного жанра. Поэтому внимание многих исследователей было в дальнейшем направлено на выяснение специфики очерка. Но для начала необходимо было определиться в самом понятии «очерк».

В 1940-е гг. под очерком понимали «короткое повествовательное произведение, основной целью которого является образная иллюстрация или образная информация»[282]. Данная точка зрения была подвергнута справедливой критике, потому что сводила задачи очерка к простому информированию, пусть даже и образному.

В 1950-е гг. Б. Полевой попытался дать развернутую характеристику данному жанру. Он считал, что «…очерк является самостоятельным литературно-художественным жанром, находящимся на вооружении газеты. В отличие от других жанров публицистики, он содержит элементы художественного, образного описания; в отличие от литературных жанров, он основывается на конкретных фактах, содержит элементы публицистики, исследования»[283]. Очерк, как видим, выделяется в самостоятельный жанр, в нем подчеркивается наличие разнородных содержательных элементов, но ничего не говорится об особенностях их внутрижанрового взаимодействия.

В 1960-е гг. разгорелась полемика по поводу отличия очерка от других малых литературных форм. Например, литературоведы характеризовали данный жанр как один из видов «эпической, повествовательной литературы, который отличается от других видов (роман, повесть, рассказ) достоверностью, то есть тем, что в очерке более или менее точно изображаются события, происходившие в реальной жизни»[284]. Подобная точка зрения отразилась и в словаре русского языка С. И. Ожегова: «очерк – небольшое литературное произведение, краткое описание жизненных фактов»[285]. Относя очерк к малому литературному жанру, ученые все же отмечали его документальную основу, а его основную функцию сводили к достоверному описанию фактов с образной трактовкой. Такого же мнения придерживались и ряд исследователей теории журналистики. Например, М. Черепахов писал, что «очерк – один из наиболее “подвижных” жанров литературы, который в силу своего назначения и природы в большей мере, чем другие формы (например, рассказ, новелла), подвержен изменениям»[286]. В приведенных определениях ничего не сказано о публицистических началах очерка, хотя именно это качество наряду с его художественной основой придавало данному жанру особое своеобразие. Иное мнение отстаивали Ю. Суровцев и Б. Костылянц, рассматривавшие очерк как жанр чистой «публицистики».

Выделение какой-то одной стороны очерка вносило путаницу в понимание природы жанра. А главное – было непонятно, по каким законам должен существовать очерк (литературы или публицистики), какие признаки ему наиболее присущи, в каком взаимодействии должны находиться внутри произведения публицистические и беллетристические элементы. Без ответа на эти и другие вопросы невозможно было выстроить внутрижанровую классификацию, которая и по сей день имеет разнородный характер.

Более продуктивной оказалась концепция Е. И. Журбиной. Она считала, что «очерк при ярких публицистических приметах и публицистической направленности одновременно остается неотъемлемой частью художественной литературы»[287]. Говоря о функциях очерка в публицистике и литературе, Журбина справедливо отмечает, что он вышел «за пределы существующих в литературе жанровых форм во имя очерчивания новых явлений и постановки новых проблем жизни»[288]. Тем самым впервые не только определяется новая область исследования, но и ставится проблема взаимодействия публицистических и беллетристических начал в очерке.

В 1970-е гг. исследователи углубляют свое видение природы очерка. Они рассматривают вопросы, связанные с законами выстраивания документального образа человека, определяют роль автора в очерковом произведении, обсуждают проблемы поэтики жанра и т. д.

В 1980-е гг. центральным местом изучения становится специфика отображения человека в публицистике[289]. Кроме этого, исследователи всерьез говорят о продуктивно-творческом взаимодействии очерка с художественной литературой, наукой и искусством.

Специфика художественности в очерке проявляется, по мнению теоретиков, и в образном осмыслении фактов, и в особых способах актуализации авторской индивидуальности, и в характере проявления различных эстетических начал, связанных и с отбором конкретных художественных приемов, и со способом образного постижения мира, и с поэтикой документального письма. Как отмечает Н. М. Щудря, «художественность – не дополнительный штрих и литературное оформление содержания в публицистике, а внутренне присущее в этом виде журналистской деятельности»[290]. Таким образом, элементы взаимопроникновения публицистики и литературы становятся одной из актуальных задач теории публицистики и теории литературы.

Например, В. И. Шкляр выдвигает перед исследователями ряд задач, требующих комплексного, всестороннего и глубокого изучения динамики и корреляции творческих процессов, закономерностей и особенностей развития стилевых направлений, диалектики и тенденций жанрообразования, стилеобразующих факторов, системы идейно-выразительных и образных средств, инструментария публицистической поэтики. При этом он пишет, что «особенностью современного публицистического процесса является интенсивное взаимодействие с литературой; взаимовлияние и взаимопроникновение видов и жанров литературы – художественной, документальной и мемуарно-автобиографической – явно ощутимо и бесспорно в публицистике. Его качественные сдвиги отразились на стилевом и жанровом разнообразии»[291]. По мнению ученого, в публицистике закрепляются следующие художественные тенденции: психологизм, лиризм, единство эмоционально-образных и рационально-понятийных средств повествования. Именно поэтому «своеобразие современного литературно-публицистического творчества, – считает В. И. Шкляр, – надо искать не в порубежье печатной публицистики и художественной литературы, а в интеграции их творческих процессов на паритетных началах»[292]. Ведь и писатели, и публицисты, ориентируясь на целостное постижение человеческого бытия, используют в своем творчестве художественные методы отображения действительности. Именно эмоционально-чувственное восприятие мира сближает публицистику с художественной деятельностью. Но очерковая публицистика взяла на вооружение не только художественные, но и научные методы исследования действительности. «Творческая