Рыцарь ночного образа - Теннесси Уильямс

— У нас есть темные очки. Принести тебе?

— Спасибо, нет, мисс…

— Олли, тебе не нужно инвалидное кресло… Если у тебя не все в порядке с равновесием, лучше попробуй походить с костылем.

— Я слишком молод, чтобы ходить на костылях.

— Но инвалидное кресло хуже, можно подумать…

— И при виде костыля можно подумать то же — калека.

— Олли, ты слишком близко принимаешь к сердцу этот… несчастный случай, эту… потерю, как-то по-детски. Подумай об этом. Ты привыкнешь к этому, когда-нибудь ты даже забудешь обо всем этом…

— Подумать, привыкнуть, забыть… спрятаться под одеяло? Я спросил, что означает название нашей больницы. Сказали: «Опель Дьё» по-французски «Отель Бога». Вот уж не думал, что Он замешан в гостиничном бизнесе.

— Олли, не так громко. Многие пациенты здесь находятся при смерти.

— Я заметил, что они плохо выглядят. Ладно. Когда я покину Отель Господа Бога, мне не нужно будет ни кресло, ни костыли, я собираюсь ходить на своих двоих, вот так. Инвалидное кресло… пошло оно… извини… Знаешь, почему они усаживают меня в кресло? Чтобы возить меня туда, куда они захотят, и когда захотят.

— «Они, они»… Кто это — «они»? Олли, мы просто санитары и сестры, и пришли в медицину, потому что хотели помогать людям…

— На каком этаже эта крыша?

— На тринадцатом…

— Но вы не называете его тринадцатым, вы называете его двенадцать «а».

— Многие люди, особенно пожилые, суеверны…

— К черту суеверия… извини…

— Олли, санитар говорит, что ты не даешь ему побрить тебя, и еще он говорит, что, по твоим словам, ты не выйдешь из своей палаты, если тебя будут брить.

— Я нигде не собираюсь оставаться. Меня прикатили сюда, без моего разрешения, не спрашивая, запишите это в свой кондуит. А что касается этого санитара, то когда он купал меня, то пытался поиграть с моим —…

— Олли, пожалуйста, потише… Тебя укатить обратно в палату?

Олли качает головой.

— Мы знаем, как тебе тяжело смириться с потерей руки.

— Да?

Она заходит к нему сзади и касается его плеч.

— Я ничего не хочу.

— Не хочешь, чтобы у тебя восстановился интерес к —…

— К боксу? К жизни?

— Конечно, бокс — не жизнь для тебя, теперь. Тебе надо привыкнуть к твоей потере. Здесь каждый должен приспособиться к потере, многие — к более страшной, чем у тебя. Я могу показать тебе почти безнадежных калек, но люди приспосабливаются, позволяют себе помочь, в отличие от тебя.

— Спасибо за профессиональное терпение.

— Это — личное.

— Я буду позволять себе помогать, я как раз думало, каким образом.

— Я слышу, обед разносят. Я отвезу тебя назад.

— Спасибо, я не голоден.

— Хочешь еще позагорать?

Олли кивает. Медсестра выходит. Олли подкатывает коляску немного вперед, ближе к краю крыши. Затем быстрым нетвердым движением выпрыгивает из кресла и карабкается на низкий карниз. Крики пациентов. Он не успевает прыгнуть, его сзади хватают мужские руки. Он падает на пол. Резкий звонок. Двое санитаров тащат его, ругающегося, отбивающегося, назад в коридор.

Клубящийся туман, в котором становится виден Олли. Он сидит на скамейке на Першинг-сквер в Лос-Анджелесе и ест хот-дог. За скамейкой стоит молодой человек, немного похожий на призрака — искусственно осветленные волосы, подведенные бледные глаза, неестественно подрисованные губы. Он обходит скамейку и заговаривает с Олли.

— Я вас никогда не видел в парке до сих пор.

— Наверное, потому, что я никогда в нем раньше не был.

— Не возражаете, если я сяду?

— Вы уже сидите.

— Надеюсь, что вы не возражаете.

Молодой человек садится очень близко к Олли, Олли немного отодвигается, засовывает в рот последний кусок хот-дога и облизывает соус с пальцев естественно, как животное.

— Дать платок?

— Спасибо, не надо.

Молодой человек пугает Олли, пытаясь платком вытереть соус с его подбородка.

— Что вы —…

— Соус попал вам на подбородок, и вам нужно побриться. Мальчик с вашей внешностью не должен об этом забывать. И еще вот что. На обед лучше съесть кусок вырезки, а не жирный хот-дог. У меня такое чувство, что вы ничего не понимаете. Мне кажется, вы даже не замечаете, что четыре мужика в этом парке смотрят на вас, как кошки на мышь. — Он говорит очень быстро. — Вот этот, вот этот, вот этот и вон тот.

— Почему?

— Такой невинности не поверил бы никогда, тебе верю. Эти мужики голодны, они хотят тебя. Давай разобьем им сердца, прогуляемся вместе до фонтана?

Призрачный молодой человек встает со скамейки.

— Спокойной ночи, — говорит Олли, уходя.

— Не туда. Тебе в другую сторону. Я хочу угостить тебя пивком и обучить тайнам этого парка…

Клубящийся туман начинает скрывать их.

— Пошли. Это недолго.

Олли еще немного колеблется. Затем идет в указанном направлении. Сцена растворяется в тумане.

Интерьер бара с разношерстными посетителями — хиппи, мужчины-проститутки и охотники за ними, подвыпившие, наркоманы с серыми лицами.

Входит Олли. Его лицо гладко выбрито. На нем рубашка-поло, синие джинсы, все настолько в обтяжку, что он напоминает античную скульптуру. Он присаживается к стойке.

— Что тебе, Олли? — спрашивает бармен.

— Бурбон и кока-колу. Только открой свежую, выдохшуюся терпеть не могу. Люблю, когда кока колется. Фзз, фзз!

Мужчина, по-декадентски одетый яхтсменом, выныривает из одной из кабинок у противоположной стены бара и садится на стул рядом с Олли.

— Молодой человек, у вас удивительный голос.

Олли смотрит на него, его лицо внезапно настораживается.

— Не хотите заработать пару сотен долларов?

— Конечно. Правда, хотелось бы знать, как.

— Очень простым способом.

— Простым, как —…

— Появиться в небольшом фильме, который я снимаю на своей яхте.

— Я не актер.

— Не важно. Все, что вам надо делать, это —…

Каюта большой роскошной яхты, действие происходит где-нибудь в Калифорнии. Олли и девушка в мужских халатах.

— Идею поняли? — раздается голос яхтсмена.

— Я понял, а вы? До вас еще не дошло, что у меня только одна рука?

— Не имеет значения. Все, что нужно, у вас есть.

Слышно несколько смеющихся голосов.

— Я понял. До меня дошло. То, что у меня нет руки, и послужило причиной моего приглашения в ваш уродский фильм. Вам нужен был КАЛЕКА! Ни больше, ни меньше. Красивая девушка занимается сексом с одноруким калекой. Вам нужно унижение этой девушки. Хватит. Мне не нужна такая работа. Пускай ваша лодка отвезет меня на берег. Сейчас. Немедленно!

— Вам ничего не надо делать. Она все сделает сама. Лежите тихонечко и только постанывайте. Вам что, трудно? Тихо лежать и постанывать, как будто балдеешь? За двести баксов каждому?

Девушка помогает сопротивляющемуся Олли снять халат и снимает его с себя.

— Вы не слышали, что я сказал? Вы думаете, я шучу?

Девушка пытается подбодрить Олли.

— Так и лежите. Камера, наезд. Лила, начинай с пальцев ног.

Олли внезапно спрыгивает с койки, опрокидывает камеру, вырывает софиты.

— Наезд, камера, наезд? — шелковый халат вздымается на нем.

— Поднимитесь на палубу и остыньте, пока мы налаживаем свет. — Девушке: — Поднимитесь с ним. Объясните ему, что все просто.

— Дорогой, ты не прав. Мы можем получить по двести баксов каждый, — говорит девушка.

— Когда он заставляет тебя —…

— Я знаю, дорогой, но для меня это не имеет значения.

— Я уважаю себя. Ты себя совсем не уважаешь? Не уважаешь?

— Не настолько.

— Я уважал себя, пока не потерял руку.

— Давай не будем ни о самоуважении, ни о его потере.

— Но это очень важно. Очень важно уважать себя, и очень плохо — потерять самоуважение.

— Тебе что, было бы легче, если бы —…

Она целует его.

— Они хотят заставить нас замолчать.

— Ты преувеличиваешь.

— А как ты это рассматриваешь?

— Как способ заработать двести баксов.

— Даже одной рукой я мог бы довести эту лодку до берега. Пусть к черту катится и эта яхта, и эта грязная работа.

— Олли… мне нужны двести долларов.

— Я боюсь здесь оставаться.

— Боишься чего?

— Боюсь, что могу убить его. Для этого мне одной руки хватит.

— Знаешь что, дорогой? Ты думай об этом просто как о работе, о ночной работе, о которой утром можно забыть.

— Но можем мы хоть чуть-чуть уважать себя? Хоть чуть-чуть?

— О самоуважении можно и забыть. Ненадолго, — ее рука проскальзывает под его халат.

— Никогда не думал, что огни на берегу будут сигналить мне: «Вернись, и торопись, пока —…»

— Олли, сделай это ради меня и двух сотен долларов, и мы вернемся на берег.

— Тебе не противно?