Рыцарь ночного образа - Теннесси Уильямс

Олли выходит на террасу. Небрежно отрывает цветок от растения в горшке и вставляет его себе в ширинку.

Звучит голос Лестера: «Не сегодня, Арти. Я весь завален работой, должен целиком посвятить себя… э… ночному… э… труду. Как твои экзамены по?.. Три единицы? Ты шутишь! Нервы подвели. Наверное. Хорошо, мне надо посмотреть расписание моих встреч».

— Ты где, ты где, ты… — раздается голос Лестера в комнате, а потом на террасе.

— Гуляю по твоей террасе.

— У тебя бывают позывы к самоубийству?

— С чего ты взял?

— Взял что? Ах, да. Потому что у меня бывают. У меня есть определенные предположения на этот счет. Послушай. Неподражаемая Дитрих, неподражаемая, как небо… Давай вернемся в комнату. Даже летом на террасе я дрожу от холода.

Они возвращаются в комнату. Лестер проводит рукой по спине Олли. Рука останавливается на ягодицах.

— М-м-м. Совершенно классическая callipygean. Тебя учили в Айдахо, что это означает? Это означает узкие бедра с высокими, выдающимися ягодицами.

— Лест, ты вышел за рамки. Знаешь, что это означает?

— Да. Извини. А жаль! — опускает руку Лестер.

— Сколько ты платишь в месяц за эту квартиру?

— Ничего, это кооператив.

Пластинка Дитрих кончается.

— Что ты сказал?

— Кооперативная квартира.

— Кооперативная — с кем?

— Поставить еще неподражаемую Дитрих?

Идет к стереопроигрывателю и переворачивает пластинку.

— Ты летаешь, как голубь. Почему бы тебе не опуститься?

— Опуститься?

— Я имею в виду, присесть. Нам надо посидеть и поговорить о деле. Мы о нем еще не говорки.

— О деле я говорил с Черри.

— Дело надо обсуждать по-новой, так как теперь я видел твою квартирку.

— Да, но дело — это дело.

Лестер нервно проводит рукой по парику, и тот падает на пол.

— У тебя упали волосы.

— Я не лысый.

— Как и куриное яйцо.

— У меня на голове была небольшая экзема, и мне рекомендовали носить этот паричок до излечения. Дело уже идет на поправку.

— Моя цена — сто, Лест.

— Черри сказал — пятьдесят.

— Черри не видел твоей роскошной двухэтажной квартиры.

— Послушай ее, неподражаемую Дитрих.

— Ничего не имею против Дитрих. Ты хочешь меня за мою цену? Или мне уйти?

— Черри будет недоволен. Он не любит, когда мальчики лезут в его дела.

— Позиция Черри меня мало интересует.

— Мне и в голову не приходило платить сто долларов за —…

— Не надо брать это в голову, надо просто платить.

— Могу я поинтересоваться, что у тебя за особые дарования, которые должны оплачиваться по такой цене?

— Моя особенность — в моей искалеченности.

— У тебя —…

— Одна рука. У меня только одна рука, Лест.

— К счастью для тебя, я могу позволить себе удовлетворить твои требования.

— Лест, у меня одна рука.

— Дорогой мальчик, ты это уже говорил. Я вижу. Я разве не говорил это?

— Язык не отвалится, если повторить.

— Я одинокий человек.

— У меня одна рука. У меня всего одна рука, Лест.

— Постарайся забыть об этом, Олли. Я ведь не думаю о своих волосах.

— До меня не сразу дошло, что клиентам нравятся увечья. Если они выше пояса.

— Ты очень красив.

— Когда я иду по улице и смотрю на витрины, то если я и сомневаюсь, сколько у меня рук, витрина возвращает меня к действительности. Я никогда не забываю этого. Лест, когда я буду уходить, положи сто долларов туда, где я смогу взять их, например, в мое пальто.

— А ты не уйдешь до —…

— Нет. Только не до. Конечно, после.

— Мне кажется, ты не сможешь. Можешь положить их в свой карман сейчас.

— Спасибо. Увидишь, не сбегу. Но время в городах летит быстрее всего. Такое впечатление, что часы принимают декседрин и бензидрин. Скорость!

— Мне в голову только что пришла дикая идея. Оставайся со мной. Надолго.

— Лест, ты мне нравишься, но оставь эту идею.

— Непостоянство — требование цивилизации, по моим наблюдениям. Ляг на этот диван и позволь мне раздеть тебя, Олли.

— Даже с одной рукой я могу одеться и раздеться сам.

— Но раздеть тебя доставит мне удовольствие.

Олли сбрасывает туфли, смотрит на Лестера, затем вытягивается на диване. Лестер становится на колени рядом с ним. Раздевание Олли напоминает церковную церемонию. Когда она завершена, Лестер наклоняется, чтобы поцеловать его.

— Лест, я не такой. Я уже три года проститут, но еще ни разу не позволил мужчине поцеловать себя.

— Да, но —…

— Не принимай на свой счет.

— Могу я коснуться твоих губ пальцем?

— Да, Лест…

Играет пластинка Дитрих.

— Музыка может быть пищей любви, но в этом случае любовь не нуждается в пище. О, она просто чудо. Неподражаемая Дитрих…

Олли садится, одетый.

— Бабушка. Ты можешь в это поверить?

— Я никогда не был с ней знаком.

— Феноменально.

— Мог бы ты налить мне полстаканчика… как ты называешь его?

— Снифтер. Я поставлю бутылку тебе между ног.

— Это поможет сохранить ковер.

Пластинка Дитрих останавливается. Начинает петь исполнитель «кантри».

— Я слышал эту песню раньше.

Радио:

I took provisions with me,Some for hunger, some for cold.But I took nobody with meNot a soul, no, not a soul.

Buildings seem much tallerWhen you're going from a town.You see peculiar shadowsBut don't let 'em bring you down.

If you had a buddy with you,I mean one that's tried an' true,I can tell you 'cause I know it,Shadows wouldn't be so blue.

Я припасов взял с собою,И на холод, и на голод,Но никого не взял с собою,Злою ревностью уколот.

Город вырастает выше,Если из него уходишь,Гуще тени, острей крыши,Не давай себя держать им!

Если рядом есть товарищ,Верный друг, надежный парень,Им не справиться с тобоюУж кто-кто, а я то знаю…

— Музыка кантри. Лест, поставь снова эту чудо-бабушку, ладно?

Когда Дитрих начинает петь, сцена растворяется.

Парк позади Главной публичной библиотеки в Нью-Йорке. Сумерки. Необычно пусто для этого часа жаркого летнего дня. Деревья кажутся изнуренными, скамейки — уставшими, фонтан, задуманный для украшения, представляет из себя яму с мусором — окурками, фантиками, бумажными тарелками со следами горчицы, кетчупа и жира.

Пожилой неухоженный мужчина, одетый с жалкими потугами на аккуратность и респектабельность. Он в изумлении ходит вокруг бассейна с мусором. Внезапно он останавливается, затем снова устремляется вперед, падает на колени. Вокруг люди, но они смотрят на него, не двигаясь.

Входит Олли и помогает пожилому человеку встать.

— В чем дело, папаша?

Старик смотрит на него, не видя его и не произнося ни слова.

— Все в порядке, а?

Старик качает головой, затем легонько кивает и идет вперед.

— Куда вы, папаша? Вы уверены, что знаете, куда идете?

Старик, пошарив в кармане, достает ключ от дешевого гостиничного номера.

— А, отель Риц. Только для мужчин. Ха! Риц! Папаша, отель Риц Только Для Мужчин находится вон там, куда я показываю. Видите? Видите?

Старик снова сначала качает головой, отрицая, затем кивает, соглашаясь.

— Нет, папаша, вы не видите, пойдемте вместе, отведу вас в ваше стойло в этой чертовой конюшне. Когда мы будем на месте, папаша — я дам вам вот эти пять долларов, возьмите себе напрокат электрический вентилятор. Этого хватит, чтобы пользоваться им целую неделю. Поняли?

Старик снова сначала отрицает, потом кивает.

— Нет, не поняли. Папаша, у вас тепловой удар. Смотрите. ПЯТЬ ДОЛЛАРОВ! ВЕНТИЛЯТОР! Их дают здесь напрокат, я знаю, я жил здесь, пока не нашел работу в этом городе. Свет видите? Синие неоновые буквы на углу? РИЦ. Только для мужчин. Доллар пятьдесят. Давай, папаша, ты доберешься…

Старик качает головой, затем кивает с робкой улыбкой, поворачивается и идет в указанном направлении. Он не обращает внимания на желтый свет, который сменяется красным; завывание сирены, визг тормозов, крики людей. Старик на земле, но толпа скрывает несчастный случай.

— Попал под «скорую помощь», о Господи. Она его сбила, она его и заберет. Ну и папаша! Ну и город…

Слезы наворачиваются Олли на глаза, он резко смахивает их. Мужчина среднего возраста с вороватым взглядом останавливается рядом с ним.

— Ужасно, правда?

— Да, все, и вы в том числе…

Ухмыляется мужчине и идет к скамейке.

Звучит голос рассказчика: «Здесь было столько их, увечных, подозрительных, уже давно не молодых, с их одиночеством и криком, застрявшим в глотках, немых, за жатых железной рукой фанатизма и закона. Невозможно воспроизвести все их голоса или разложить все их фото, как цыганскую колоду грязных поношенных карт предсказывающих одно и тоже будущее и им, и нашему молодому герою. Вы видели, как мальчик с неистовой горячностью защищает окруженную, постоянно штурмуемую крепость своей мужественности и своего мужества. Конечно, он должен знать, он должен понимать, испытав Бог знает сколько страха — да, страха, даже ужаса — что игру можно выиграть только тем способом, которым он играет уже столько времени — он должен немного сдаться, а потом немного еще, и еще, и еще, пока, наконец… но об этом он не может даже подумать, не испытав приступа тошноты… Решение? Ну… Конечно, в его жизни должно произойти еще одно крушение, после которого он не только не потеряет руку, но — ВЫИГРАЕТ! Ставка, на которую он играет, не сознавая этого — та, которую его друзья уже сорвали когда-то в туннеле — забвение!