Рыцарь ночного образа - Теннесси Уильямс

Когда стемнело, я поставил опрыскиватель под большим хлопковым деревом и пошел домой. Света нигде не было, поэтому я зажег лампу на кухне и разогрел себе ужин. Мне оставили немного зелени, кукурузы и батата. В горшке на плите был кофе. Я выпил его черным, вопреки своим собственным суждениям. Это помогает мне не спать летом, особенно когда у меня все время стоит из-за того, что не с кем, а прошло уже шесть недель с тех пор, как я спал с женщиной. Я подумал: «Мне двадцать пять, я сильный. Мне пора перестать болтаться впустую, надо найти себе девушку и остепениться». Причина, по которой я еще не нашел никого — это ложь, распространяемая этой бабой Галлавей. Ее этим летом здесь не было. Она отправилась на север, брюхатая, не от меня, но прежде разнесла обо мне брехню по всему нашему Двуречному округу. Девушка, которая отпускает гамбургеры у шоссе, говорила мне, что она слышала это, но не скажет, от кого. Я вычислил, что наверняка первые разговоры завел Лот. Я спросил его впрямую. Он, конечно, начал клясться, что он — никогда. Я устроил ему взбучку, избил чуть не до полусмерти, потому что кроме него, ни у кого нету никакой причины говорить так, это он завидовал, просто задыхался от зависти.

Хотя Бог с ним, все уже в прошлом.

Воздух на кухне был горячий и вроде как звенел. Это, наверное, кровь у меня перегрелась. Моя рука сама собой упала на колени, между ногами. Голова моя устала, и прежде чем я понял, что делаю, я уже вынул его и начал с ним играть. Я не хотел этого, клянусь. Поэтому я быстро вскочил и пошел за дом к дождевой бочке, брызнул водой себе в лицо, облил все тело. Но от воды он стал только еще тверже. И даже признака того, что он опустится, не было. Я взял его обеими руками и подрочил немного. Он у меня без преувеличения — здоровый. Две руки помещались на нем свободно, и он еще высовывался. Так я и сидел возле дождевой бочки и дрочил моего дружка. Луна взошла, белая, как голова блондинки. Я подумал об Алисе, но пользы от этого было мало, и дрочить — тоже невеселое занятие, поэтому я перестал, просто сидел там, вздыхал и прихлопывал комаров. Ветра не было. Не было даже малейшего движения воздуха. Я посмотрел наверх. В их спальне горела лампа. Я прислушался и смог различить их хрюканье. Да, все то же. (Я мог слышать, как они оба хрюкают как пара свиней в загоне, разлегшись на солнышке по весне, когда солнце начинает пригревать.) Я думал о ее ногах, мягких, как шелк, без темных волосков, о ее сиськах, самых больших, какие я когда-либо видел на теле молодой женщины цвета сорговой мелассы сверху до половины, а ниже чисто белые с капельками пота на них. Потом об ее животе, круглом и немного выпячивающемся. Здорово, наверное, было бы прижаться к нему, или перевернуть ее и поставить на колени, а самому пристроиться сзади, вставлять его и вынимать. О Господи, всунуть до самого конца, по самые яйца, а потом начать вставлять и вынимать, чувствовать, как становится горячее, и она начинает стонать, и все это горячее, влажное происходит между нами. Хорошо, хорошо, хорошо. Самое лучшее на свете — это обжигающее ощущение, и потом истекание, сладкое расслабление, все из тебя выстреливает в нее, а ты остаешься расслабленным и полностью удовлетворенным и готовым ко сну. Да, ничего похожего на это нет во всем свете, даже сравнивать не с чем. Идеально только это, и ничто больше. Все остальное дерьмо. А это — здорово, и если ты никогда не имел ничего, кроме этого, ни денег, ни имущества, ни успеха а это — имел, то тебе стоило жить на этом свете. Ты можешь вернуться в дом с жестяной крышей, раскаленной под солнцем, не найти ни капли выпивки, поискать еды и не найти ни крошки. Но если у тебя на кровати обнаженная женщина, может, и не слишком молодая и красивая, и она взглянет на тебя и скажет: «Я хочу этого, папочка…», ну тогда можешь сказать, что ты отхватил жирненький кусочек пирога у этой жизни, а всякий, кто так не думает, еще никогда не ебал настоящую женщину.

Но от такого рода мыслей лучше мне не стало ни капельки, и поэтому я вернулся на кухню, набил свою трубку и закурил. Я смотрел на раковину, на посуду, громоздящуюся в ней. Эта Мэртл тут уже много чего хорошего сделала. Иначе она не была бы женщиной. Женщина — это женщина, а пизда — это пизда, и вот кто такая эта Мэртл — дешевая задница. Я могу использовать женщину в этом нет сомнения. Но если я привожу ее домой, чтобы жить вместе со мной, то она должна быть такой, чтобы я хоть немного уважал ее.

Я пошел за перегородку помочиться, и мне пришлось ждать несколько минут, прежде чем я смог. Где-то вдалеке залаяла собака. Грустный звук. Как я ни боролся с собой, мысли мои потекли обычным порядком. Я думал об этой бабе Галлавей, о ночах, что мы провели вместе на Лунном озере, танцуя, выпивая, флиртуя на лодочной станции. Она часто делала мне по-французски, ну и остальное тоже. Если бы я захотел болтать, то мог бы рассказать, как она делала мне по-французски. Ни одна чистая женщина так бы делать не стала. Старая проститутка рассказывала мне, что они этот способ называют поцелуй змеи, способ, когда языком обвивают его, и должен признать, что когда тебе так делают, то это очень приятно, а она была экспертом в этом деле.

Я знал, конечно, что никакой пользы не будет, если такие мысли будут ворочаться у тебя в голове, как будто тасуешь старую колоду карт, но мои мозги, похоже, зациклились на этом предмете, и ничто не могло их остановить. Помню, проповедник говорил, что ворота души должны быть закрыты для тела, тело должно быть за этими воротами, иначе тело разрушит эти ворота и захватит душу и все, что в тебе сохранилось чистого. Только дело в том, что никаких ворот, чтобы их закрыть, у меня нет. Меня сделали без всяких ворот. Бывает, наверное. Просто сделали без всяких ворот, у меня совершенно точно их нет. А то я сказал себе: «Это неприлично», вспомнил, что сказал проповедник, и начал борьбу за закрытие ворот для тела. Подошел к воротам, чтобы закрыть их, а никаких ворот-то и нет. Продолжая стоять на ступеньках, я думал про себя: «Ты, урод, ты напустишь полный дом комаров, и ничего больше не добьешься». Поэтому я повернулся и снова пошел на кухню. Там было точно так же жарко, как и на улице, но был хоть стул, чтобы можно было сесть. И я уселся на стул возле кухонного стола. Ноги я забросил на краешек стола. Между ногами этот мой громадина бился и пульсировал. Бился и обжигал меня, как будто пчела жалила меня туда, и не было ворот, чтобы я мог закрыть их от этого.

Наверное, мои проблемы — из-за недостатка образования. Я никогда ни о чем другом не думал, кроме как выпить, потрахаться, выложиться, чтобы как-нибудь использовать этот орган, но без всякого успеха. Думаю, что если мужик может на ночь почитать книжку, то это совсем другое дело. Я, конечно, умею читать, и я знаю очень много слов, но мне чтение что-то не помогло закрыть ворота для тела. Я как-то пытался, но быстро закрыл книжку и выбросил ее куда подальше, не понравилось. Выдумки меня не удовлетворяют. Во всей этой писанине не было ни слова правды, я думаю, а парень что написал это, просто дурачил народ. Так я и вернулся к тому, с чем боролся. Я люблю играть в покер, только и эту страсть мне все время приходится усмирять. Я люблю ездить в город и смотреть кино, или сходить на карнавальное шоу, но только изредка, а не все время, как некоторые. Смотреть на всех этих звезд экрана не только не помогает закрыть ворота для тела, это и придумано как раз для противоположного. Я много раз видел ребят, которые в кино играли сами с собой, и я их даже не виню. У какого парня не встанет, если сидишь в темноте и пялишься на какую нибудь красивую актрису, разгуливающую в кружевных трусиках или во фривольном халатике. В киноиндустрии заправляют евреи, у которых в штанах всегда очень горячо, поэтому они снимают все эти сексуальные фильмы. Выходишь оттуда и чувствуешь, что в тебе не осталось ни миллиметра души, не захваченной желаниями тела.

Так я и сидел на кухне чуть не всю ночь, и только чувствовал — что-то этой ночью должно случиться, и не ошибся. Было, наверное половина первого, когда внезапно началась большая суматоха. Я услышал его кашель, а потом — как она побежала в коридор и начала звать меня по имени.

Я продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, и ждать, что будет дальше.

Очень скоро она спустилась на кухню, наполнила кувшин водой.

— Ты что, не слышал, что я звала тебя, Цыпленок? — спросила она.

Я продолжал сидеть и смотреть на нее. На ней было только шелковое белье, отчего у меня в голове всплыла надпись на стене туалета на мемфисской автобусной станции. Девушки, конечно, носят чудные французские трусики, а парень, что писал там, мысленно представлял себе девушку, сложенную, как Мэртл.

Она наполнила графин водой и поставила его на стол.

— Лоту плохо, — сказала она мне.

Я не сказал ничего.

— Ему, кажется, очень плохо. Я хотела вызвать врача, но он сказал, что утром все будет в порядке.