Рыцарь ночного образа - Теннесси Уильямс

Штурман сказал:

— О многом, что не касается тебя, но одна весть касается и тебя лично — тебе наконец-то разрешено приземлиться вместе с нами — конечно, на испытательный срок.

— Прекрасно, — сказал Гевиннер, которому даже в голову не приходила мысль, что его могут не принять.

— А что, — спросил он, — как насчет этого?

Он коснулся белого шарфа, что так много раз помогал устраивать празднества ночи на планете Земля, оставшейся далеко-далеко позади.

— Разрешат ли это взять с собой?

— Ну конечно, разрешат, — заверил его юный штурман. — Разрешат, и очень высоко оценят как исторический экспонат в нашем Музее Грустного Очарования Разбегающихся Галактик.

Гевиннер уже хотел поспорить о таком предназначении своего шарфа, но в этот момент второй пилот вскочил, улыбаясь и вытягиваясь в струнку, и закричал:

— Шампанского! Празднуем!

И все стали радоваться, петь песни и шутить, предлагать тост за тостом друг за друга и за счастье, ждущее их в точке X на бесконечной карте времени.

Царствие земное

(Рассказ)

Если уж говорить о спасении души, то надо признать — в утверждении, что ты или спасен, или не спасен, есть большая доля истины, и поэтому лучше всего — понять, что из этого относится к тебе, и этого и держаться. Для большинства людей личное удовлетворение стоит превыше всего, поэтому незачем напрягаться и бороться за то, что тебе на роду не написано.

Я уже прошел тот период своей жизни, когда постоянно боролся. Все началось из-за разговоров, которые эта баба Галлавей распространяла по всему округу — насчет того, что у моей матери была часть негритянской крови. Во всем этом не было ни слова правды, но поскольку зависть — составная часть человеческой природы, и еще надолго ею останется, некоторых людей, слушающих всякую клевету, нужно держать в рамках. Я был, как говорят, выблядок. Мой папаша заделал меня с женщиной с примесью крови индейцев чероки. Я на одну восьмую — чероки, а на девять восьмых — белый. Но эта баба Галлавей распустила слухи обо мне по всему округу. Люди отвернулись от меня. Вели себя подозрительно. У меня слишком много гордости, характера или не знаю чего, чтобы навязывать свое общество там, где меня не хотят, и я жил один, ни с кем не общаясь. Очень меня обидело, как себя повела эта баба Галлавей после того, как мы с ней расстались. Я сначала чувствовал себя одиноким, как потерявшаяся собака, и не знал, за что хвататься и куда бежать.

А как-то вечером, когда в наших краях проповедовал Джипси Смит, я пошел к нему и услышал чудесную проповедь о духовной борьбе. После этого я начал думать о грешном теле и о том, как я должен вести борьбу с ним. И долго же я боролся с ним после этой проповеди! Может, у меня и был бы какой-нибудь шанс, если бы Лот не привез сюда эту женщину из Мемфиса, которая показала мне, насколько бесполезна вся эта борьба, по крайней мере, для меня лично.

Лот вернулся домой из Мемфиса прошлым летом, однажды утром в субботу, и привез с собой эту женщину. Я работал на южном поле, опрыскивал проклятых гусениц, когда увидел, что с шоссе к нашему дому поворачивает шевроле. Машина была желтая, вся запыленная, и без запаски. Я решил, что запаску он заложил, чтобы заплатить за бензин по дороге.

Я пошел к дому, чтобы встретить их, и увидел, что Лот был пьян.

— Это моя жена, — сказал он. — Ее зовут Мэртл.

Я ни слова на это не сказал. Я просто стоял и смотрел на нее в упор. На ней был костюмчик из белой юбки и бело-голубого полосатого верха. Причем верх был сделан из двух больших полосатых платков, которые она сшила вместе. Он висел на ней горбом, частично открывая ее сиськи, больше которых мне на молодом женском теле видывать не доводилось, загорелые — цвета сорго — почти до сосков, а дальше — чисто белые и с жемчужным отливом.

— Ну, — сказала она, — привет, братец, — и сделала такое движение, как будто хотела меня поцеловать, но я с недовольным видом отвернулся, потому что хотел, чтобы она знала, что я обо всем этом думаю. Это был по-настоящему сучий трюк, жениться на умирающем, а она должна была знать, что Лот умирает. У Лота была чахотка, и в такой форме, что ему в Мемфисе уже удалили одно легкое. Я думаю, она знала, что имение было Лота, а не мое, хотя работал в нем один я. Но Лот был законным сыном, и поэтому, когда папаша помер все имение он оставил ему. После того, как папаша помер и я понял, как меня поимели, я уехал в Меридиан работать в бочарной мастерской, но Лот завалил меня жалостливыми письмами с просьбами вернуться, и я согласился, думая, что когда Лот умрет, а это должно случиться уже очень скоро, имение перейдет ко мне.

— Ну, — думал я про себя после встречи с этой женщиной, — остается только лечь на дно и посмотреть, что из всего этого получится, хотя бы вначале. Поэтому я отправился обратно в поле и продолжил опрыскивать гусениц. На ужин я не пошел. Я велел девушке-негритянке, Кларе, принести мне ужин в поле. Она принесла мне его в корзине, и после него я пошел в «Кроссроудинн» выпить пива. Там был Лютер Пибоди. Он поставил мне выпивку, и, пока мы пили, спросил у меня:

— Что это я слышал насчет Лота, он что, вернулся с женой?

— Кто сказал — с женой? — спросил я его.

— Ну, — сказал Лютер, — так говорят, а еще говорят, что Лот привез домой жену, здоровую, как дом.

— Дом и Лот, — произнес Скотти, который работал за стойкой, и все заржали.

— Он привез с собой надомную сиделку, — сказал я им. И это все, что я должен был им сказать.

Было, наверное, половина одиннадцатого, когда я вернулся домой. На кухне горела лампа, и она была там, разогревала что-то на плите. Я сделал вид, что даже не заметил ее присутствия. Я прошел прямо за ее спиной и поднялся на чердак. Я поставил свою кровать под крышу, чтобы был хоть какой-нибудь ветерок, но не было нм дуновения.

Я обдумал все это, но пока ни к какому решению не пришел. Ближе к утру я услышал какой-то шум. Я босиком сгустился вниз. Дверь в спальню была открыта, и они там пыхтели, как две гончих собаки.

Я вышел на улицу и бродил по полям, пока не взошло солнце. Тогда я вернулся домой. Негритянка уже готовила завтрак, а вскоре на кухню вышла эта женщина. На ней было голубое атласное кимоно, которое она даже не потрудилась подпоясать. Черная девушка, Клара, смотрела на меня и хихикала, а когда Клара поставила передо мной тарелку, Мэртл спросила меня:

— Что вы смотрите?

Я сказал:

— Так, ничего.

А потом она заржала, как лошадь. Я ее не стыжу. Что я могу сказать про них, двух расфуфыренных господ!

После завтрака я вызвал Лота на крыльцо поговорить.

— Послушай, — сказал я ему, — в половине шестого утра я подслушивал тебя и эту женщину в вашей спальне. Сколько ты еще, по твоему мнению, продержишься при твоей болезни? Через месяц эта милая мисс Мэртл поймает твое последнее дыхание, и свежая, как роза отправится обратно в мемфисский бордель, откуда ты ее и выкопал.

Моя речь очень его разозлила, и он замахнулся на меня своим кулачком. Ноя его опередил и врезал ему так, что он слетел с последней ступеньки. Потом вышла она. Назвала меня грязным хером и прочими милыми именами вроде этого, а потом начала плакать.

— Вы не понимаете, — закричала она, — он любит меня, а я люблю его!

Я засмеялся ей в лицо.

— Прошлой зимой, — сказал я ей, — он сам стелил простыни.

— Что вы имеете в виду? — спросила она меня.

— Спросите Лота, — сказал я ей и оставил их вдвоем ломать над этим голову.

Я ушел, смеясь. Солнце стояло уже высоко и жарило изо всей силы. Мой кувшинчик с виски был припрятан в зарослях колючего молочая. Я сходил и отпил от него изрядную дозу. И сразу же опьянел, потому что немало выпил накануне вечером. Почва под ногами начала качаться вверх и вниз, как пароход. Меня несло вперед, а потом почему-то назад, и я безумно смеялся над тем, что сказал этой женщине. Наверное, сказать такое про человека было не очень порядочно, но я был зол на него, как собака, за то, что он сделал — вернулся с таким важным видом и с проституткой, которую называет своей женой без всякой причины, просто, чтобы показать свою независимость.

Я вернулся туда, где оставил свой опрыскиватель. Негры сидели вокруг него и травили байки. При виде меня поднялись без особого энтузиазма. Я сказал:

— Послушайте, если вы все не хотите работать, попрошу убраться отсюда. Хотите — пошли работать. — И они пошли. Когда мы закончили, было опрыскано все северное поле от дороги до реки. (Если за этими гусеницами не следить, они не только поле — и тебя сожрут с потрохами.)

Когда стемнело, я поставил опрыскиватель под большим хлопковым деревом и пошел домой. Света нигде не было, поэтому я зажег лампу на кухне и разогрел себе ужин. Мне оставили немного зелени, кукурузы и батата. В горшке на плите был кофе. Я выпил его черным, вопреки своим собственным суждениям. Это помогает мне не спать летом, особенно когда у меня все время стоит из-за того, что не с кем, а прошло уже шесть недель с тех пор, как я спал с женщиной. Я подумал: «Мне двадцать пять, я сильный. Мне пора перестать болтаться впустую, надо найти себе девушку и остепениться». Причина, по которой я еще не нашел никого — это ложь, распространяемая этой бабой Галлавей. Ее этим летом здесь не было. Она отправилась на север, брюхатая, не от меня, но прежде разнесла обо мне брехню по всему нашему Двуречному округу. Девушка, которая отпускает гамбургеры у шоссе, говорила мне, что она слышала это, но не скажет, от кого. Я вычислил, что наверняка первые разговоры завел Лот. Я спросил его впрямую. Он, конечно, начал клясться, что он — никогда. Я устроил ему взбучку, избил чуть не до полусмерти, потому что кроме него, ни у кого нету никакой причины говорить так, это он завидовал, просто задыхался от зависти.