Лучшее за год XXV/II: Научная фантастика. Космический боевик. Киберпанк - Гарднер Дозуа

4. ЭР–ЖИАН–ДАЙ

— У тебя есть воздух, есть перья — как это все поэтично. Не будь ты такой невинной овечкой, я бы тебя назвала мастером гладко стелить. Так ведь не поймешь намека.

Она попалась. И он попался. Я его вижу глазами Тиш Голденхок. Вижу превосходно, как будто с моих глаз наконец–то сняты плохие очки. Он мужчина неопределенного возраста, кожа средней смуглости, черные волосы. Красив, обаятелен.

Он затягивает в себя.

Затягивает даже через агента, даже с расстояния во многие сотни километров.

Когда он выходит из поля нашего зрения, мы спорим. Действовать ли опосредованно сейчас или предстать перед ним самому? Второе потребует времени, и есть риск, что он обнаружит наше приближение и постарается избежать встречи. Неизвестно, насколько успела вырасти его сила.

Мельтешат цифры и символы.

Ии–Жиан–Дай берется управлять помощницей. Поворачивает ей голову, и объект преследования снова у нас на виду. Мы с Сен–Жиан–Даем отходим, соединяемся, открываем канал.

Теряем ориентацию в пространстве, но лишь на миг. Вот уже мы стоим на равнине, среди кактусов, терновника и округлых скал–останцов, непонятно как держащихся на тонких основаниях.

Здесь их двое, и между ними конфликт. В некотором отдалении лагерь: надувные палатки, грузовые трехколесные велосипеды. Там люди, но они, похоже, не могут даже пошевелиться.

Она замерла в полуприседе, наклонив вперед туловище, выставив перед собой раскрытую, с прямыми пальцами кисть. Из ладони бьет луч белого света, упирается в него, в аномалию.

А он стоит и улыбается.

И смотрит на нас, материализующихся, хотя у него не должно быть сил даже на поворот головы.

Поднимает руку, и теперь у него точно такая же поза, как у Тиш Голденхок. Его ладонь останавливает, отражает луч.

Тот освещает ее лицо, и она съеживается, хнычет. Она просто раздавлена.

Рядом со мной появляется Ии–Жиан–Дай, утративший контроль над Тиш.

Он мертвенно–бледен — похоже, крепко ему досталось, хоть и через посредника.

Нас трое, и мы равны, и вместе мы гораздо сильнее, чем порознь. Тем не менее я позволяю идентифицировать себя как лидера.

— Вот и кончилось твое время, — сообщаю я аномалии. — Отпусти этих людей. Вернись с нами. Дай себя реабсорбировать.

Он улыбается в ответ. Ему и смешно, и интересно.

— Реабсорбировать? — спрашивает он. — «Ре…»? Я киваю.

— Ты — просто сбой в работе. Хаотичная аномалия. В Согласии от самого его начала содержатся личности всех, кто жил и умер. Ты — локальное нарушение процесса, саморезонирующая флуктуация в системе из многих миллиардов элементов. Ошибочный ремикс, странный аттрактор, складка, которую необходимо разгладить. Идем же с нами. Ты не исчезнешь, ты просто будешь реабсорбирован.

— Постой, постой… Как это — реабсорбирован, если я еще не умер?

Он не знает. Вон как вырос, а до сих пор не знает.

— Это же Согласие, — отвечаю я. — Мы живем послежизнью.

— А если я скажу «нет»?

— Заставим силой.

— А ну как не выйдет?

— Ты будешь расти дальше. Высасывая из окружающих соки, оставляя пустые оболочки. Ты притягиваешь их. Даже нас притягиваешь. Ты — черная дыра в человеческом обличье. Поглотишь всех, и не будет тогда никакого Согласия. А будет катастрофа галактических масштабов.

Эта сущность (эта тварь? просто «это»?) улыбалась.

— То есть получается, что я, — по–обезьяньи ударил он себя кулаком в грудь, — альтернатива Согласию? Другая реальность?

И расхохотался.

— А что, мне это нравится! Прекрасная перспектива. Великолепно!

И тут мы атаковали. Синхронно.

Ии поймал его в обездвиживающий луч, не чета прежним, слабым. Я сделал то же самое, наложенные друг на друга лучи дают более чем двойную мощность. Сену досталась роль связующего звена, он обеспечивал физический контакт с Согласием.

А этот знай себе улыбается!

Повернулся, рубанул лучом, и Сен разлетелся на несколько кусков.

Опять повернулся и обрушил удар на Ии, и я почувствовал, как слабеет наша хватка, если мы вообще его удерживали.

Свет, тьма, небытие. А была бы чудовищная боль, не обруби мое сознание в мгновение ока эти каналы. Как много небытия.

Ментальная тишина. Ии–Жиап–Дай и Сен–Жиан–Дай вернулись в Согласие. Они снова появятся, но не здесь и не сейчас. Я же почему–то остался. Не возвращен. Открыл глаз — тот, который еще может открываться. Увидел небо и терновый куст. И Тиш Голденхок. Она смотрела на меня сверху. — Чем я могу помочь?

— Ничем, — ответил я, определив, что тело–носитель понесло тяжелейший урон.

Конечно, его можно восстановить, но какой смысл? Задание провалено, я буду реабсорбирован. Теперь бороться с аномалией, которая успеет еще вырасти, пошлют кого–нибудь другого, с отличным от моего набором свойств.

— Что бывает, когда нас высасывают такие, как он? — (А она сильна, эта женщина.) — Куда поступает собираемая им информация, если не в Согласие? Ты сказал, он своего рода черпая дыра, так что же у него внутри?

— Кто знает? После физической смерти человек попадает в Согласие и там, снова и снова рождаясь, живет вечность. Но такие вот аномалии–аттрактанты не допускают нас к послежизни. Ты бы еще спросила, куда девались отжившие свой век люди в прежние времена, когда не было Согласия. Умирали. Прекращали свое существование. Переставали быть. Нет Согласия, нет и нас.

— Что я могу сделать? — повторяет она.

До меня наконец доходит: это не забота о моем смертельно изувеченном теле. Женщина хочет узнать, как можно остановить аномалию, аттрактора, ее любовника.

— Он сказал, что я его воздух, его крылья, — продолжает она. — Что это я не даю ему распасться. Но я хочу положить этому конец.

У меня возникает желание ее изобразить. Я готов рисовать ее тысячу раз, как радугу, — и каждая картина будет чем–то отличаться от других.

— Для этого тебе необходимо сблизиться с ним.

5. ТИШ ГОЛДЕНХОК

— Для этого тебе необходимо сблизиться с ним, — говорят останки искусственного человека. — И удержать.

Тиш Голденхок кивает. Перед ее мысленным взором Анжело, обнимающий, абсорбирующий Фердинанда. Она очень хорошо понимает, о чем говорит агент Согласия.

— А потом?

— Это все, — отвечает он. — Остальное сделаю я.

Анжело улыбается, встречая ее в лагере. Тиш могла бы и догадаться, что он без нее не уйдет.

— Прости, что так вышло. — Его слова не имеют значения, это всего лишь вибрации воздуха. — Они ведь меня убить пытались.

Она кивает.

— Но теперь они мертвы, — сообщает Тиш и думает, не совершила ли она уже ошибку — возможно, фатальную.

— Один жив, но еле–еле, — мотает он головой. — Долго не протянет. — И отворачивается. — Будут и другие, так что надо уходить. До города, надеюсь, доберемся завтра к вечеру. Город — это то, что нужно.

Она смотрит на него и пытается увидеть таким, каким он предстал перед ней однажды, в миг чарующего, волнующего побега. Увы, теперь это всего лишь фантазия. Она представляет его своим любовником — безуспешно. Пробует увидеть в нем человека — опять неудача.

— Я не могу, — говорит она тихо.

Он поворачивается, вопросительно смотрит на нее. — Я не пойду с тобой дальше, — крепнет ее голос. — Остаюсь. Возвращаюсь домой. Я тебе больше не нужна.

— Но…

— Никаких «но»! — отрезает она. — Я больше не могу. Устала. Выжата. Возвращаюсь.

Он не человек. Но все же в нем так много человеческого.

— Это невозможно, — растерянно говорит он. — Я… Ты же для меня опора. Мои перья, воздух, который меня держит. Которым я дышу!

— Я устала, — повторяет она. — Не обопрешься, сама еле держусь. Какие перья, какой воздух… Сил не осталось… Саму бы кто поддержал!

— Я поддержу, всегда буду поддерживать, — обещает он.

И раскрывает объятия, как для Фердинанда, у которого тоже кончились силы, от которого тоже не было иного проку. И шагает вперед.

Он ждала, когда он подступит вплотную, прижмет. Запах корицы и сухих пыльных перьев. Она держит его. И чувствует поток, кипящую массу энергий. Они пришли… из загробного мира.

Он охает, выпрямляется. Она держит изо всех сил.

Он смотрит на нее сверху. Понимает. Резко наклоняет голову и целует ее в лоб.

В ее руках — пустота, воздух; она обхватывает сама себя. Падает на колени.

Перья, больше ничего. Подбирает несколько штук. Чтобы бросить их ради него, вместе с хлебом, когда вернется в Пенхеллион.

Она не сомневается, что доберется до дому. Бедный Милтон. Бедный Дрюс. Она так изменилась. Удастся ли вернуть семью? Там будет видно. Она встает с коленей.

Но если исправить ничего нельзя, она будет жить дальше без сожалений. Все, что случилось, случилось не зря. Ведь Тиш принадлежит Согласию. Все на свете принадлежит Согласию.