Лучшее за год XXV/II: Научная фантастика. Космический боевик. Киберпанк - Гарднер Дозуа

Команда, мои остальные, тоже пользуется телом бармена, и наш коллективный взгляд уходит от витражного окна. Мы смотрим вдоль стойки.

Там работает второй бармен, вернее, не работает, а стоит, облокотясь о свирельное дерево и болтая. Это женщина неопределимого, как у большинства зрелых людей, возраста. У нее длинные, естественно вьющиеся золотисто–каштановые волосы, большие глаза с яркими темно–карими радужками.

Она разговаривает с ним. С аномалией. Он в человеческом обличье, но нам трудно сфокусировать взгляд — не наш, а помощника — на его фигуре, чтобы рассмотреть как следует. Он вихрится и клубится. Он затягивает женщину.

— Тиш, — обращаемся мы к барменше.

Она оглядывается, мы киваем на толпу. Этот агент необщителен, но все же умеет изъясняться доходчиво. Тиш идет обслуживать посетителей.

Мы отходим от стойки. Перед глазами поток данных.

«Падающая капля». Мы находимся довольно далеко. В этом же городе, но в нескольких ярусах от бара. Общими усилиями открываем канал и добираемся за считаные секунды.

Входим в бар. Вид из людного зала совсем не такой, как из–за стойки. Надо сориентироваться, и я поворачиваюсь кругом. Оглядываюсь. Мы все оглядываемся. Сканируем лица, обнаруживаем бармена Милтона, а затем второго бармена, Тиш.

И тут я замечаю аномалию. И показываю своим остальным.

Какая в нем силища! Чувствую головокружение и слабость, как будто меня высасывают. Знаю, это невозможно — у меня очень мощная, абсолютно надежная встроенная защита.

Ощущаю, как остальные, Ии–Жиан–Дай и Сен–Жиан–Дай, оборачиваются и смотрят. Чувствую их смятение.

Раскрываю ладонь и выпускаю луч. Это должно его парализовать, инкапсулировать в замедленное время, где он будет плавать в перцептуальном киселе.

Однако мое оружие на него не действует.

Он роняет кружку, приседает, бросается в сторону. Уходит.

Мы переносимся по каналу и останавливаемся там, где он только что находился. Нам известно о втором выходе из бара. Смотрим. Вот он, тянется к двери.

Мы закрываем глаза, соединяем разумы. Двери уже нет, ее тут и не было никогда.

Он опять уворачивается. Исчезает. Тоже использует канал, хоть и не подозревает об этом. Короткие отчаянные прыжки. Вновь появляется у окна, хватает стул.

Он не понимает происходящего и полагается на силу, как на единственное оружие против нас.

Я улыбаюсь. Он облегчает нам задачу.

Стул летит, но не в нас, а в окно. Стекло в трещинах. Он поворачивается и бросается вслед за стулом.

Мы выглядываем из разбитого окна и видим внизу море и камни.

Но он не погиб.

Он не может погибнуть.

Он может быть только реабсорбирован.

Мы остались в Пенхеллионе, хотя наша аномалия, скорее всего, покинула город. Да и глупо было бы оставаться после контакта с нами. Мы совершенно точно знаем, что имеем дело не с дураком.

Он остался. Вернее, ушел, но недалеко. И был замечен в квартале, расположенном на краю обрыва.

Мы тотчас попытались обезвредить его с помощью нашего агента Билли Нарвала.

Но он применил тот же трюк, что и в баре «Падающая капля», и ушел.

Он быстр, но, судя по всему, подвержен привычкам.

Есть у него и другая слабость: женщина. Тиш Голденхок. Она с ним. И как будто сохранила свою целостность. Это нам на руку.

Он — аномалия. Его можно обнаружить по характеру возмущений; впрочем, он способен и лечь на дно. Такова сущность аномалии, вернее, одна из его сущностей.

А Тиш Голденхок… Если мы ее обнаружим, появится реальный шанс обнаружить и его.

3. ТИШ ГОЛДЕНХОК

— Кто ты? Что ты?

Тиш Голденхок пересекла главный континент Лаверне вместе с мужчиной, которого она звала Анжело, — придуманное ею имя подходило ему куда лучше, чем слово «мужчина».

Она уже давно странствовала вместе с ним, но только сегодня впервые увидела, как он убивает. Хотя подозревала, что убийства ему не в диковину. Проводив жертву в последний путь ритуалом с хлебом и перьями, она пошла к Анжело.

Тиш была больна, выжата физически и психически, как героиновый наркоман.

Анжело улыбался и пожимал плечами:

— Я не знаю, как не знал и в тот раз, когда ты задала эти вопросы впервые. Знаю лишь, что ты прекрасна. Что смерть прекрасна. Что я впитываю красоту. Я нашел самое подходящее для меня название: губка.

Смерть. До этого дня Тиш не видела насильственной смерти. Оставалось лишь надеяться, что юный Фердинанд благополучно приобщился к Согласию.

Они шли. Впереди Тиш и Анжело, а за ними толпа оборванных последователей, числом двадцать четыре. Последователи выполняли свою задачу. Следовали.

Анжело собирал паству. Такова была его сущность. Ему встречались люди с развитой интуицией, способные заметить его особость, его святость, его причастность к Согласию.

И они хотели быть с ним.

Хотели разделять с ним.

Хотели отдавать ему.

А он, как ребенок, привыкший к игрушкам из живой плоти и напрочь лишенный чувства ответственности, брал.

Когда Тиш в первый раз увидела его с другой, она рвала и метала. А он растерянно, недоумевающе улыбался. Анжело совершенно не представлял себе, что она чувствует. Впрочем, она и сама была не из тех, кто первым бросит камень в изменника.

Не замечая бревна в собственном глазу, Тиш с легкостью находила изъяны в других. В Мэгги и Ли, которые примкнули совсем недавно, но верили столь горячо. Никогда она еще не видела, чтобы человеком завладевала такая могучая зависимость, превращавшая веру в нечто осязаемое, в живую материю. Обе эти женщины заболели раком, и этим раком был Анжело.

Фердинанд увязался одним из первых. Тиш, Анжело и трое или четверо последователей заночевали на большом ранчо в нескольких днях пути к северо–западу от Дагера. Их приняли очень радушно, Анжело почти везде встречали хорошо, и семнадцатилетний красавчик, сын владельца ранчо, уверовал мгновенно.

Фердинанд ушел из дому, сказав родителям, что лишь проводит богомольцев до переправы через реку, но так и остался с ними. Им тогда пришлось сесть на попутный фургон, чтобы побыстрее унести ноги. И уж конечно, Тиш понимала: в следующий раз на этом ранчо не будет теплого приема.

С появлением Фердинанда Тиш перестала быть фавориткой Анжело, если она вообще когда–нибудь играла эту роль. Но такая перемена ее не очень–то расстроила, она уже чувствовала растворение своей психики и догадывалась, что дальше будет только хуже.

На ее глазах за какие–то двадцать дней из свежего, румяного новобранца Фердинанд превратился в шаркающий скелет.

Подобное происходило со всеми, постоянно, только медленнее, и теперь Тиш удивлялась, как могла она столько времени этого не замечать. На планетах Диаспоры давно изжиты страдания, даже слово такое резанет слух тому, кто его услышит, — как будто оно из только что придуманного языка.

Но Анжело предпочел именно на этом языке говорить со своей паствой, обучая ее грамматике страданий от и до.

— Что я есть? Не знаю. Одно лишь могу тебе ответить: это как полет. Хочется летать и летать, но когда я в воздухе, лишь он да горсть перьев не дают мне упасть камнем. Нить бытия так тонка!.. А ты, Тиш, сильная. Куда сильнее других. Не даешь мне упасть. Ты — мой воздух, мои перья. И не будь тебя… даже не знаю, кто бы меня поддерживал, сохранял бы в целости.

Она теряла силы.

Но не так быстро, как Фердинанд.

Тиш подошла к ним рано утром, когда из–за гор еще только успело вылезти тяжелое солнце, окрасив скалы в золотое и розовое.

Анжело обнимал юношу, руки легко сомкнулись вокруг тощего торса.

Ей захотелось отвернуться — слишком уж часто в последнее время приходилось наблюдать подобное. Тиш закрыла глаза, вспоминая те несколько волшебных ночей, когда они были вдвоем, спали на голой земле, прикрытые только его крыльями.

В ту пору она была сильной.

Размежив веки, Тиш пришла в ужас: она могла смотреть сквозь человека! Видеть камни, терновник, куцую траву, левую руку Анжело, прежде заслоненную хилым телом последователя.

Фердинанд расплывался. Он растворялся, таял, утекал прочь из мира живых.

Он исчез.

Анжело повернулся к Тиш, на лице недоумение, как будто он не понимал, не ожидал только что случившегося. Но за растерянностью пряталось удовлетворение, даже удовольствие — его выдавала еле заметная кривозубая улыбка.

4. ЭР–ЖИАН–ДАЙ

— У тебя есть воздух, есть перья — как это все поэтично. Не будь ты такой невинной овечкой, я бы тебя назвала мастером гладко стелить. Так ведь не поймешь намека.

Она попалась. И он попался. Я его вижу глазами Тиш Голденхок. Вижу превосходно, как будто с моих глаз наконец–то сняты плохие очки. Он мужчина неопределенного возраста, кожа средней смуглости, черные волосы. Красив, обаятелен.

Он затягивает в себя.

Затягивает даже через агента, даже с расстояния во многие сотни километров.