Анастасия - Лана Ланитова

смотрела на нас Мадлен. Когда я приблизился к особняку, то увидел, что почти все окна были освещены газовыми лампами. Яркий свет проникал сквозь плотную ткань портьер. И, судя по множеству теней, скользящих мимо окон, я понял, что в доме полно народу.

«Очевидно, там гости. Может, это знакомые Мадлен? – с ревностью рассуждал я. – А вдруг она пригласила в дом потенциальных женихов для Насти? Вдруг Настя рассказала ей о моих намерениях, а Мадлен оказалась против, и притащила в дом новых знакомых».

Я отворил чугунную калитку и беспрепятственно вошёл во двор особняка. Помимо множества теней, сквозь открытую фрамугу я услышал звуки фортепьяно и чьи-то веселые голоса. Похоже, что в доме действительно шёл званый вечер или даже бал. Я явственно слышал мужской баритон и женский смех. Одна из форточек распахнулась, и оттуда вылезла чья-то мужская рука, облаченная в темный рукав фрака, а после скинула на улицу пепел дорогой сигары. А рядом снова раздался женский смех. От внезапного приступа ревности, завладевшего моей душой, мне стало очень худо. Сердце буквально выпрыгивало из груди. Неужели же Настя находится среди гостей, думал я, сатанея от злости. Я понимал, что мой внезапный визит может быть истолкован весьма неоднозначно. Всё-таки я не был приглашен на этот вечер. А незваный гость у русских – хуже татарина. Все так, думал я. И всё же… За дверями этого дома находится та девушка, на которой я намеревался жениться.

– К чёрту все условности! – произнес я вслух и решительно двинулся к крыльцу.

Я крутанул ручку механического звонка и долго ждал, когда же мне откроют. И вот, наконец, за плотной дверью раздались чьи-то тихие шаги. Я готов был увидеть на пороге ту самую сухопарую и вредную горничную, но вместо неё мне открыла сама Настя. Как только дверь отворилась, музыка, звучащая в моей голове, сразу же стихла. В прихожей царил полумрак и полная тишина. А Настя, моя милая невеста Анастасия Ланская, стояла передо мною сонная, с распущенными волосами. И одета она была в какой-то милый, девичий халатик. Совсем невычурный, из-под которого виднелась шелковая ткань розового пеньюара. Увидев меня, Настя очаровательно зевнула.

– Джордж, милый, откуда ты?

Она сделала пару шагов назад, и я с удивлением заметил тапочки на ее маленьких обнаженных ножках. Такие милые сафьяновые тапочки, отороченные заячьим пухом. Я непонимающе смотрел на весь её странный наряд.

– Настя, ты в таком виде, а как же гости? – начал было я, и тут же осекся. – А, они, верно, пришли к Мадлен Николаевне?

– Ты о чём, милый? – сонным голосом спросила она и вновь сладко зевнула.

– Гости, что танцуют у вас в комнатах, верно, пришли к твоей тёте Мадлен?

– Джордж, ты снова бредишь, – вздохнула она. – Мадлен еще не вернулась из Тулы. Обещала приехать завтра или послезавтра. Горничная тоже отпросилась на сегодня. Я в доме совершенно одна…

– Настя, ты смеешься надо мной? – я решительно двинулся в сторону гостиной.

Пройдя по длинному коридору, я довольно быстро убедился в том, что в доме царила полная тишина, и всюду был погашен свет. Я попытался уловить, слышны ли где-нибудь мужские голоса или звуки фортепьяно. Но тщетно. От звенящей тишины у меня даже заложило уши. И только шварцвальдовские ходики, стоящие на старом камине, ускоряли свой тихий бег. И я вздрогнул, когда они пробили полночь. Странно, подумал я. По моим предположениям сейчас еще должно было быть около семи часов вечера. А тут полночь.

– Настя, я ничего не понимаю, – попытался оправдаться я. – Я отчетливо слышал музыку и чьи-то голоса…

Вместо ответа Анастасия подошла ко мне и обхватила мою голову теплыми руками:

– Милый Джордж, ты ужасно бледен. У тебя совершенно расстроены нервы. Перед свадьбой тебе просто необходимо показаться доктору. У тёти есть один хороший психиатр. Он работает в Преображенской больнице для душевнобольных.[16]

– Ну вот, я и докатился до сумасшедшего дома, – с усмешкой произнес я.

– Вовсе не так. Тётя, например, лечилась у него от ипохондрии и бессонницы. Он, кстати, владеет гипнозом. Но тебе, я полагаю, он выпишет какие-нибудь порошки или пилюли. И у тебя непременно улучшится сон. Да и вообще пройдет твоё нервное расстройство.

Меня настолько тронула ее забота, что я сжал её нежно в своих объятиях и, с трудом сдерживая слезы, уткнулся в золотистый водопад рыжих волос, рассыпанных по узким плечам. И вновь волна волшебного аромата окутала мою голову так, что я чуть не задохнулся от наслаждения. С трудом справившись с острым приступом нежности и закипающей страсти, я отстранился и произнес:

– Настенька, я ведь только что был у Кортнева.

– У кого? – рассеянно переспросила она.

– У Мити Кортнева. Я ходил к нему домой.

– Да? А зачем?

– Мне надо было объясниться с ним.

– И что же? Вы объяснились? – она отвела в сторону взгляд изумрудных, немного сонных глаз.

– Почти…

– Вот как… – Настя отошла от меня и присела на край дивана.

А я с тоской посмотрел на собственные руки. Всякий раз, как эта девушка ускользала из моих объятий, я ощущал такое странное состояние, будто лишался чего-то самого важного. А руки мои почти ныли от тоски по ее нежному стану, от тоски по её теплу.

– Понимаешь, Митя стал говорить мне какие-то странные вещи.

– Да? И что же?

– Он сказал, – в этом месте я нелепо рассмеялся. – Он сказал, что собирается на тебе жениться.

– Вот как? – она улыбнулась. – Какой, однако, милый фантазер…

Я так обрадовался найденному ей слову.

– Вот и я ему сказал почти тоже самое. Сказал, что он придумал себе, бог знает что.

– Конечно, придумал, – кивнула она.

– Значит, он лжёт?

– Джордж… – с легкой укоризной она посмотрела на меня. – Ну, ты как маленький.

– Понимаешь, Настенька, меня смутило ещё то, что он поведал мне всё в деталях. Он рассказал, что вы с ним якобы встретились в кофейне. А потом катались по городу. И о визите в театр он тоже рассказал. Про пьесу «Дядя Ваня» и всё прочее. Причём, в таких деталях… Понимаешь, ровно всё то, что было у нас с тобою.

– Георгий, дорогой, прекрати, – тихо произнесла она. – Довольно с нас всех этих мистификаций. Поверь, я не знаю, отчего Митрофан Алексеевич нёс перед тобою весь этот вздор.

И тут, господа, случилось странное. В свете газовой лампы я увидел на ее изумрудных глазах слёзы. Это были настоящие слезы, и они сверкали на её щеках, подобно чистокровным бриллиантам. Моя нежная девочка плакала. И это настолько потрясло меня, что я тут же бросился