Анастасия - Лана Ланитова

Вместо ответа она глубоко затянулась клубами дыма и опустила отяжелевшие веки. Её чувственные ноздри трепетали от наслаждения, а зрачки зеленых глаз закатились за кромку тёмных ресниц. О, боги, рыжеволосая женщина, лежащая подле меня, была совсем не похожа на ту кроткую нимфу, которую я повстречал впервые возле Арсеньевской гимназии. Передо мною ВНОВЬ оказалась совсем иная женщина. Теперь образ Насти скорее напоминал образ её тетушки Мадлен. По крайней мере, нынешняя Настя была такого же зрелого возраста, как и сама Мадлен. Её лицо выражало собой смесь царственного покоя, достоинства и небрежения к любой человеческой суете. Она напоминала саму Зенобию Пальмирскую или даже Клеопатру на троне. Я оробел, увидев её новый образ.

– Настенька, – я присел на пол подле неё. – Что с тобой, милая, не пугай так меня. Ты разве умеешь курить опиум?

– А что тут уметь? – раздался её смешливый голос. – Пока ты дремал, приходил китаец. Он и зажег мне лампу и раскурил трубку. Он же и показал мне, как его курить.

– Я не понимаю, что со мной, – начал было я. – Отчего я всё время грежу?

– Милый Джордж, ты просто дремлешь иногда. Потому что сильно устал.

– Ну, да. Я толком не спал уже пару недель. Наверное, мой организм теперь даёт такие сбои. Я наяву вижу какие-то странные видения.

– Это всё глупости, – спокойно отвечала она. – Ложись и покури вместе со мной.

– Настенька, милая, это всё очень-очень дурно. Это плохое место, давай же уйдем отсюда. Ты совсем юная девушка, и тебе здесь нельзя оставаться.

В ответ она тихо рассмеялась, запрокинув назад померанцевую голову и сверкая жемчужинами белоснежных зубов.

– Джордж, не будь таким занудой. У меня скоро заканчиваются вакации, и вновь предстоит долгая и утомительная учёба. Весной я сдаю экзамены. Могу я хоть немножко отдохнуть перед началом занятий?

– Можешь, милая, – отвечал я, целуя ее тонкие пальцы с овалами миндалевидных, почти прозрачных ногтей. – Просто я не хотел бы, чтобы твои развлечения проходили в этом гадком месте.

– Прекрати, – произнесла она мягче.

Я поднял глаза и увидел, что предо мною снова сидела моя прежняя Настя, гимназистка Арсеньевской гимназии.

– Настенька, я хотел бы с тобой поговорить…

– Говори, – ласково отозвалась она.

– Понимаешь ли, Настя… Тогда, в кофейне, ты намекнула, что после окончания гимназии готова выйти замуж. Все эти дни я думал об этом… – я запнулся. – Да, нет же, я вру. Я думаю об этом давно. Ещё в прошлый раз я сказал тебе о своих чувствах. А теперь готов это повторить: я очень люблю тебя и прошу стать моей женой. Ты согласна? Только не торопись с ответом. То есть, я не приму от тебя отрицательного ответа. Если ты откажешь, тогда… – я немного замялся. – В общем, тогда мне придется умереть. Ибо, без тебя я не вижу в жизни ровно никакого смысла.

В ответ она поцеловала меня в лоб и, отстранившись, спокойно отвечала:

– Конечно, я согласна, милый Джордж. И тебе совсем не надо умирать. По крайней мере – не сейчас.

– Правда? – я не верил своим ушам.

– Конечно, правда…

– Значит, я нравлюсь тебе?

– Конечно, нравишься, Джордж. Разве ты можешь кому-то не нравиться?

– Господи… – я почувствовал слёзы в собственном голосе. Мне было трудно справиться с волнением. – Господи, девочка моя. Я буду тебе самым добрым и верным мужем. Я буду любить тебя до самой смерти. Ты веришь мне?

– Конечно, верю, – улыбалась она. – Разве тебе можно не поверить?

– Верь мне, милая. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Всё! Сразу после твоих выпускных экзаменов мы сыграем свадьбу. Хорошо?

– Хорошо, – кивала она, закатывая от наслаждения глаза.

А я присел рядом и, опустив еще ниже ворот её платья, оголил её упругие девичьи груди и принялся медленно целовать её яркие соски. Я не помню, сколько длился этот угар. Я чувствовал такой силы вожделение, какого не знал никогда ранее. Я едва сдерживал себя, чтобы не задрать её подол и тут же не овладеть ею. Я уже мысленно представлял себе её огненно рыжий лобок сомкнутых нежных губ… Мне почему-то казалось, что там непременно будут волосы… Много рыжих волос. Маленькое рыжее пламя…

Господи, что я несу?

* * *

Гурьев будто очнулся и посмотрел на нас с Алексом виноватым и чуть отрешенным взглядом блестящих серых глаз. Пальцы вцепились в извилистый бриар трубки. Он помотал головой так, будто хотел сбросить былое наваждение. Веки его дрогнули и опустились. Несколько минут он просидел с закрытыми глазами.

* * *

– В ту ночь я еще долго сидел на коленях возле Анастасии и, уливаясь слезами умиления и какого-то вселенского восторга, целовал её породистые руки. Я с упоением вдыхал её неземной запах. Я пил его… Жадно и впрок. Я пытался насытиться этим ароматом. Я помню, что шептал ей бесконечные и какие-то слишком мудрёные комплименты. В ответ она лишь кивала с закрытыми от блаженства глазами. Вы даже не можете себе представить, насколько она была красива. Тонкие веки опущенных глаз тревожились легким движением её малахитовых, темнеющих от неги, зрачков. Казалось, что она дремлет от опиума. Но при этом она царственно улыбалась мне в ответ на каждое мое слово. Время от времени она великодушно кивала и продолжала дремать, запустив свои божественные пальцы в мои волосы. А моя голова кружилась лишь от этих её касаний. Иногда мне казалось, что ее пальцы проникают намного глубже. Они проникали мне сквозь череп, в самые мозги. А там путали образы и смыслы всего сущего. И если вы думаете, что я испытывал от этих касаний хоть какой-то дискомфорт, то вы ошибаетесь. Я ощущал такое неземное блаженство, что готов был с лёгкостью умереть. В эти минуты мне казалось, что нет, и не может быть ничего слаще, чем эта мимолетная ласка. И что она настолько изыскано сладострастна, что я вполне себе могу с легким сердцем закончить свой земной путь, как человек, испытавший наивысшую степень блаженства.

Веки мои тяжелели, и я с трудом открывал их только для того, чтобы вновь увидеть её божественный и зыбкий образ.

О, сколько в эти минуты в ней было достоинства и какого-то восхитительного, почти сакрального превосходства. Триумф божественной красоты!

Наверное, я повторяюсь в своих эпитетах, но поверьте, господа, всё мое нынешнее красноречие не способно передать очарование этой женщины. Я снова желал её рисовать. Я уже мысленно делал наброски. Я знал, что буду вечно писать сияние её волос…

А после я тоже курил. Курил и спал, уносясь