Анастасия - Лана Ланитова

– Прости меня, Настенька, – шептал я. – Вечно я лезу к тебе с какими-то глупостями. И выясняю, бог знает что. Прости, любимая. Всё дело в том, что я тебя смертельно люблю, а от того и ревную, словно безумный мавр.

Я вновь объяснялся ей в любви, а она гладила меня по волосам, слегка путая их. И от этой невинной, казалось бы ласки, опять путались и все мои мысли, а по телу – от макушки до самых пят струился какой-то невероятный энергетический поток, от которого я впадал в такое блаженство, что не мог далее говорить. Я обнял её за бедра и буквально врос головой в её колени.

– Джордж, – прошептала она, – милый Джордж, пока Мадлен нет дома, давай я покажу тебе свою спальню. Ты хочешь увидеть мою спальню?

– Боже, Анастасия, я даже не мог об этом помыслить.

– Пойдем со мной, – она решительно привстала и потянула меня за руку.

Сердце выпрыгивало из моей груди в то время как Настя вела меня по широким коридорам старинного особняка Ланских. Пару раз мы свернули в просторные, но слабо освещенные пассажи. Я бегло осматривался по сторонам, и заметил, что стены особняка были украшены какими-то старинными портретами. И вот, наконец, она привела меня к высокой дубовой двери. Легкая Настина ручка повернула ключ и отворила предо мною двери. В первый момент мне показалось, что я увидел какой-то немыслимый фейерверк разноцветных огней. Это было волшебное свечение розовых, лиловых, ярко желтых, рубиновых и зеленых оттенков. Как выяснилось позднее, этот свет струился от старинного светильника, украшенного разноцветной слюдой, похожей на витраж, внутри которого горел газовый фитиль. Когда глаза привыкли к этому сиянию, я смог хорошенько осмотреться.

Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что Настина комната оказалась настолько огромной, что походила размерами на довольно приличный зал в каком-нибудь Османском дворце. И зал этот слишком отличался от прочего убранства в особняке. Эта комната была обустроена в восточном стиле. Стены её были украшены сине-зеленой глянцевой мозаикой, напоминающей собою Марокканские мотивы. И мозаика сия вплеталась в диковинные композиции, блистающие от бликов, идущих от ламп. Возле стен стояли вальяжные восточные диваны с сафьяновыми и парчовыми мутаками, живописно разложенными возле изголовья. Недалеко от диванов, на позолоченной подставке, курились какие-то ароматные благовония. Они напоминали смесь сандала и амбры. Дальше я увидел гигантскую золоченую клетку, на жердочках которой сидела компания ярко-зеленых и синих попугаев. Впервые в жизни я видел столь странных и очень крупных птиц с крючковатыми и острыми клювами. Нахохлившись, они с укоризной посматривали в мою сторону.

Напротив диванов располагался восточный дастархан, на котором возвышалась ваза с фруктами. А справа, на значительном отдалении, стояла огромная кровать с красным бархатным балдахином. Рядом с кроватью, на стене, я заметил даже окно с витражом, зарешеченное витой вязью. Потолок в этой комнате казался необычайно высоким и тоже выглядел расписным, с фигурным лазоревым нефом. Полы в этой комнате были сплошь устланы персидскими коврами. И всё это великолепие сверкало от потока разноцветных лучей, исходящих из круглых мозаичных светильников.

– Настенька, что это? Неужели это твоя спальня? – спросил я охрипшим от изумления голосом.

– Да, милый Джордж, – отвечала она. – Я очень люблю восточные мотивы. С раннего детства меня приучил к ним отец. Он много раз путешествовал по Старому Свету и странам Магриба. Именно он так отделал для меня эту комнату. Это и есть моя спальня.

– Боже, Настенька, как же тут красиво.

– Присаживайся на диван.

Я послушно сел.

Она с улыбкой прошла вглубь просторной комнаты. Каждый её шаг утопал в мягком ворсе ковра.

– Джордж, ты хочешь чего-нибудь выпить?

– Я с удовольствием выпью вина. У меня давно пересохло в горле.

После этих слов Настя куда-то удалилась. Как я смог рассмотреть позднее, она скрылась за одной из потаенных дверей, которые невозможно было увидеть из-за пестроты мозаичного орнамента. Через пару минут она вернулась с серебряным подносом, на котором стоял стеклянный кувшин, украшенный золочёными цветами. По тонкому виноградному и розовому аромату я понял, что в нём плескалось какое-то очень дорогое и терпкое вино. Рядом с кувшином Настя поставила тарелку с лепешками и пододвинула вазу с фруктами. Причем, эта ваза была до краев полна вовсе не зимними плодами. Здесь лежал спелый виноград, персики, абрикосы, смоква и алыча.

– Господи, откуда такое великолепие в январской Москве? – подивился я.

– Джордж… – она умоляюще посмотрела на меня и, наполнив кубок, присела рядом и подала мне вино.

Я отхлебнул и зажмурился от наслаждения.

– Что это?

– Это старинное Фалернское вино. Я редко пью, но когда это случается, то предпочитаю именно его.

– Вот как, – подивился я.

– Да, это вино пили еще со времён Христа.

Я вновь огляделся.

– И всё-таки я не понимаю, эта огромная комната настолько отличается от всей прочей обстановки в вашем доме. Здесь даже потолки намного выше. Какая странная архитектура.

– Я уже объяснила, что эту комнату мне подарил отец. А он долгое время жил в Магрибе. И мне привил любовь к этой богатой культуре.

– Ни в твоей одежде, ни в поведении я ранее этого не замечал, – обескуражено отвечал я. – А знаешь, мне на днях тоже снился восток. Я даже помню ярко-синее небо. Сады и верхушки минаретов. А еще я помню музыку… Шелест бубнов и звуки зурны или флейты. Кстати, а когда мне это снилось или виделось, я точно и не помню. Ты знаешь, милая, иногда мне кажется, что некто, о ком я не имею ровно никакого представления, взял большую ложку и перемешал мне все мозги… – я беспомощно улыбался, глядя на распущенные волосы Анастасии. – Господи, как же ты прекрасна.

Разноцветные лучи, идущие от диковинной лампы, делали лицо Анастасии настолько таинственным и обворожительным, что меня брала оторопь. За всю свою жизнь я не видел более совершенной женской красоты. Халатик моей обожаемой пери немного распахнулся, и мне стала лучше видна её длинная белоснежная шея, переходящая в красиво очерченные скулы и мягкий овал идеального по форме лица. Её тонкие плечи утопали в волнах рыжих локонов. А глаза… Тогда, в полумраке, осененном таинственными лучами, они казались настолько чарующими, что я терял дар речи. Её нежные губы прикасались к бокалу непринужденно, без всякой жажды, либо спешки. Каждое движение этой девушки было исполнено такого достоинства и грации, что я забывал обо всем на свете. Я вновь не нашел ничего лучшего, как упасть перед нею