Солнце в зените - Шэрон Кей Пенман

больше, чем ей позволено. Иначе, почему она так невзлюбила Гастингса? Ибо Гастингс являл собой больше, чем лорда-казначея Эдварда. Не взирая на одиннадцатилетнюю разницу в возрасте между двумя мужчинами, Уилл Гастингс был ближайшим другом и любимым товарищем в загулах двадцатипятилетнего короля.

Никого другого в покоях не наблюдалось. Джон озадаченно нахмурился, но потом заметил закрытую дверь и все понял.

'Они внутри?' - спросил он, и Гастингс кивнул.

'Нед прав по этому вопросу, ты знаешь', - произнес он тихо.

'Знаю, Уилл. Как только договор будет подписан, Карл возобновит свободную торговлю и поднимет чертово эмбарго, наложенное ими на ввоз английской шерсти'.

К изумлению Джона, Уилл покачал головой.

'Что ты подразумеваешь? Конечно же, Уилл, ты не отрицаешь, что Бургундия всегда представляла для нас самый выгодный рынок для торговли тканями'.

'Разумеется, не отрицаю. Для Неда вопросы торговли имеют огромное значение. Такое же огромное, как его убежденность в том, что попытка сблизиться с Луи Французским может сравниться с открытием настежь дверей амбара и заманиванием волка под одну крышу с овцами. Нет, это не то, что я имею в виду. Я пытаюсь объяснить, что даже если сам считаю, Нед ошибается, отдавая предпочтение Бургундии перед Францией, то, все равно, утверждаю, у него есть на это право, а у моего свояка Уорвика - нет. К тому же, король - Нед', добавил он тихо.

Джону пришлось согласиться со всем, что сказал Уилл. Тем не менее, разум и пыл способны существовать совершенно независимо друг от друга. Не важно, до какой степени бешенства довел Джона его брат, но критики в адрес Уорвика от посторонних он вынести не мог, поэтому совершенно хладнокровно поинтересовался: 'Намереваетесь предположить, что мне стоит напомнить это, господин Гастингс?'

Уилл сравнительно печально посмотрел на него: 'Нет, Джонни. Из всех людей, как раз ты в таком напоминании не нуждаешься'.

Спустя какой-то незначительный промежуток времени они услышали громкие голоса, доносящиеся из прилегающих комнат. Внезапно дверь распахнулась, и с такой силой, что старые петли заскрипели, и тяжелая металлическая задвижка заскользила и слетела с двери под причудливым, словно подвыпившим, углом. До мужчин с поразительной ясностью донесся голос Уорвика.

'Я не обязан выслушивать это!'

Он вышел из двери, но снова обернулся, когда Эдвард толкнул дверь с такой же силой.

'Придется! Вы еще не освобождены от должности, мой господин!'

'И ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Кажется, ты уже забыл, мой сеньор', - последнее было произнесено в тоне бешеного презрения, 'если бы не я, твоего царствования бы не случилось!'

'Вот как? А что скажешь о победе при Сент-Олбансе?'

Уорвик ярко покраснел. Оттенок его лица стал еще глубже, когда Эдвард далее хлестко произнес: 'Я никогда не отрицал полученной от тебя помощи, и ты получил за нее щедрую награду. Но Сотворившим короля, кузен, ты никогда не был. Да, ты высказывался от моего лица, утверждая, что корону должно предложить мне. Но ты также чертовски близко подошел к утрате всего завоеванного, совершив промах при Сент-Олбансе. Не одержи я победу при Мортимер-Кроссе, Лондон сдался бы ланкастерцам, в большинстве своем, лишь канюча возражения. Подумай об этом тщательнее, кузен, прежде чем требовать то, что имеет основания, не крепче воздуха!'

Джон почувствовал, как ему становится нехорошо. Он мог понять, что вырывающееся в эту минуту возмущение глодало Эдварда годами, и справедливость взывала к признанию истины в произносимых кузеном словах. Но также он знал, что брат никогда не простит Эдварду нынешний монолог.

'Действительно, чудесного короля ты создал! Что ты сотворил своим царствованием, мой сеньор? Драгоценную малютку, не говоря о заполняющих твою постель девках, а твой двор - Вудвиллах? И, чтобы мы не запамятовали, дарование полного прощения человеку, которому следовало уделить не более пяти минут с его духовником! Человеку, который обошелся с тобой, как с дурачком, не прошло с того момента и года!'

'Я не должен никому давать отчета в своих действиях. Меньше всего тебе, мой господин Уорвик. Но это я тебе скажу. Потому что больше трех с половиной лет назад ты бросил Сомерсета мне на съедение, и я не могу даже слышать об этом. Думаю, тебе лучше не упоминать данный вопрос снова, кузен'.

'Ты мне угрожаешь?'

'Воспринимай, как будет угодно, пока носишь наш разговор в сердце'.

Джон внезапно осознал, что дверь в приемную открыта, и ссора между кузеном и братом слышна сейчас десяткам двум или более людей, теснящихся снаружи. Также сильно приведенный в смятение этим фактом, как и только что прозвучавшими словами, он повернулся к двери и увидел, что Уилл подумал о том же.

Гастингс схватился за щеколду, готовый захлопнуть дверь перед зачарованными неожиданным приемом, но потом широко ее распахнул, объявив голосом, переполняемым облегчением: 'Госпожа!'

На протяжение ужасающего мига Джон думал, что Уилл обращается к супруге Эдварда. Ее приход привел бы к полной катастрофе. Гастингс отступил, и в комнату вплыла женщина. Только тогда Джон смог выдохнуть, внезапно расслабившись. Это была герцогиня Йоркская.

Она не стала ждать Уилла, плотно закрыв за собой дверь. Взгляд холодных серых глаз перемещался от лица к лицу. 'Ну и?" - наконец произнесла герцогиня. 'Ты намереваешься поприветствовать меня, Эдвард?' Эдвард овладел собой, даже вызвал на лице натянутую улыбку. 'Простите мои дурные манеры, матушка'.

Отвернувшись от старшего сына, Сесиль взглянула не на Джорджа, а на Уорвика, протянув ему тонкую руку. Он поднес ее к губам, но намного хуже Эдварда смог скрыть недавний гнев. Однако, даже если герцогиня и заметила, то ничем своего наблюдения не показала.

'Добро пожаловать домой. Мне было бы чрезвычайно интересно услышать рассказ о днях, проведенных