MITI и японское чудо: рост промышленной политики, 1925-1975 гг. - MITI

усилия Тодзио и Киси по достижению государственного экономического контроля в период их правления, государственный контроль был фактически реализован в Японии только в период оккупации союзниками, когда SCAP фактически передал полномочия контрольных ассоциаций правительству. В то время как после оккупации аналогичная схема вновь стала губительной для Японии, она оказалась оптимальной для мирной промышленной экспансии. 1930-е годы и война показали всем, кто занимался послевоенной промышленной политикой, что ни государственный контроль, ни самоконтроль сами по себе не являются достаточными для достижения сотрудничества и координации. Необходима была их комбинация.

Как мы уже отмечали ранее, наиболее яркой структурной характеристикой капиталистического государства развития является неявное политическое разделение труда между задачами управления и задачами властвования. Политики правят, а бюрократы управляют. Не стоит воспринимать это как циничный комментарий к современному правительству или совет отчаяния относительно реалий демократии. Обе стороны выполняют важные функции. Политики обеспечивают бюрократам пространство для правления, сдерживая претендентов на особые интересы, которые могут отвлечь государство от основных приоритетов развития, а также легитимируют и ратифицируют решения, принимаемые бюрократами. Бюрократы, в свою очередь, формулируют политику развития, разрабатывают и проводят в жизнь законы, необходимые для ее реализации, и вносят коррективы по мере возникновения проблем. Эта общая модель демократического государства развития, которую мы рассмотрим далее в главе 9, появилась в Японии только после создания Либерально-демократической партии в 1955 году. Но 1930-е годы были важны для ее создания как с точки зрения формирования экономической бюрократии (или "экономического генштаба", если называть его истинную функцию), так и с точки зрения понимания того, что хотя она и может управлять, но не может царствовать.

Разлад, возникший в 1930-е годы в системе управления, унаследованной от эпохи Мэйдзи, дал возможность для роста экономической бюрократии. В результате прямых и террористических действий военных и ультранационалистов люди в форме захватили власть. Они кооптировали легитимность императорского института и в значительной степени нейтрализовали влияние его руководителей, а также ослабили и практически дискредитировали избранных политиков Сейма. Но они не смогли уничтожить интересы, которые представляли политики, в первую очередь интересы дзайбацу, и дзайбацу в порядке самозащиты взяли курс на вхождение в правительство и представление своих интересов: они перестали работать через политиков. Более того, у военных не было ни возможностей, ни лидерских качеств, чтобы сформулировать и провести "вторую стадию индустриализации" (то есть капиталоемкую индустриализацию, в отличие от трудоемкой индустриализации периода Мэйдзи), которую требовали их агрессивные планы строительства империи.

Именно в этом контексте MCI превратился из низкого коммерческого бюрократического аппарата, основной задачей которого было представление интересов капитала в правительстве, в агентство по планированию, распределению и управлению тяжелой и химической индустриализацией, ориентированное на решение конкретных задач. Его сотрудники научились внедрять новые, передовые технологии сначала в Маньчжурии, а затем и в самой Японии, а также поняли, что без взаимодействия с дзайбацу им ничего не добиться. На протяжении 1930-х годов MCI разрывалась между своими политическими союзами. С одной стороны, сотрудничая с военными и бюрократами-реформаторами, она повышала свой авторитет в сравнении с более авторитетными соперниками, такими как министерства финансов и иностранных дел. С другой стороны, оно боролось с военным высокомерием и вмешательством в планы развития, сохраняло связи с дзайбацу, которые были единственным источником капитала и управленческих кадров для второго этапа индустриализации. Экономические бюрократы так и не решили эти проблемы в политике взаимоотношений государства и бизнеса до тех пор, пока после войны не возникло настоящее капиталистическое государство развития.

 

Главным вкладом 1930-х годов в послевоенное экономическое "чудо" стало создание и внедрение в правительство экономического генштаба, а также демонстрация к удовлетворению всех заинтересованных сторон того, что такой орган не может быть эффективным до тех пор, пока не будут решены политические проблемы, связанные с определением того, кто должен править. Созданный экономический генштаб никогда не отказывался от своих новых полномочий и не отступал от своей миссии; Япония никогда больше не вернется к политике laissez faire первых тридцати лет ХХ века. Но, что не менее важно, экономический генштаб не мог по-настоящему высвободить силы развития общества до тех пор, пока поражение 1945 г. полностью не сломило власть военных и не перевесило чашу весов в пользу бюрократов. Как Первая мировая война заставила европейские страны возложить на государство новые задачи по мобилизации и развитию экономики и снять эти задачи с повестки дня парламентов, так и кризисы и войны 1930-х годов привели к тому же самому в Японии. Но для создания политических предпосылок государства развития потребовалась катастрофа Тихоокеанской войны. К 1950-м годам высказывание Такахаси Корэкиё о том, что "результаты экономического завоевания гораздо труднее свести на нет, чем результаты военного завоевания", стало не редкостью, а простым здравым смыслом.

глава 5. От Министерства боеприпасов к МИТИ

Когда Япония вступила в Тихоокеанскую войну, Министерство торговли и промышленности могло оглянуться на десятилетие значительных достижений в области плановой промышленной экспансии. В период с 1930 по 1940 гг. объем добычи полезных ископаемых и производства продукции обрабатывающей промышленности Японии увеличился более чем в два раза, и, что не менее важно, кардинально изменилась структура обрабатывающей промышленности: от легкой (прежде всего текстильной) к тяжелой (металлургия, машиностроение, химическая промышленность). Если в 1930 г. на долю тяжелой промышленности приходилось около 35% всей обрабатывающей промышленности, то к 1940 г. эта доля выросла до 63%. Другой способ представить себе это изменение структуры промышленности - посмотреть на десятку крупнейших компаний по размеру основных фондов в 1929 и 1940 годах (см. табл. 10). Если в конце 1920-х годов три из десяти крупнейших предприятий Японии были текстильными, то десять лет спустя - только одно. Интересно, что первая десятка 1940 года имеет гораздо большее сходство с первой десяткой 1972 года, чем с первой десяткой 1929 года (Japan Steel, Mitsubishi Heavy Industries, Hitachi и Toshiba * занимали первое, второе, четвертое и восьмое места соответственно в 1940 и 1972 годах, тогда как в 1929 году в этом списке была только Mitsubishi).

Во время войны на Тихом океане общий объем производства практически не увеличился, но переход от текстильной и пищевой промышленности к горнодобывающей, цветной металлургии и машиностроению продолжился и ускорился. Война вызвала изменения в структуре промышленности, почти столь же глубокие, как и первоначальная индустриализация Японии, и привела к разорению средних и мелких предприятий, а также доминировавшей ранее текстильной промышленности. Непосредственной причиной этих изменений стало движение за перенастройку предприятий. Изменение структуры промышленности в военное время, безусловно, не было побочным продуктом действия рыночных сил, а,