Обличитель - Рене-Виктор Пий

— Сегодня утром меня вызвал служащий, которому я поручил неотступно наблюдать за трещиной; я прибыл на место и обнаружил, что она расширилась еще больше. Наш главный архитектор, вызванный мною, не мог объяснить причину этого явления, что меня не на шутку встревожило. Если экспертам не удастся установить, почему появилась эта дьявольская трещина, есть опасность, что она расширится, изовьется как змея и вскоре поставит под угрозу прочность всего здания.

Рустэв умолк. Услышав его последнюю фразу, я почувствовал, как у меня по спине пробежала сладостная дрожь. Вот и у Рустэва тоже сдали нервы! Сен-Раме, странно улыбаясь, с любопытством рассматривал своего заместителя. Мастерфайс, раздраженный несдержанностью Андре Рустэва, гневно спросил:

— Утверждая, что трещина продолжает расширяться и извивается как змея, вы попросту хотели сказать, что зданию грозит обвал?

Несчастный Рустэв стоял жалкий и неузнаваемый. Казалось, он с трудом подбирает слова:

— Извините, господин вице-президент, но сходите посмотрите сами, это производит очень сильное впечатление… Трещина и в самом деле похожа на мерзкую змею… Она просто отвратительна…

— Ну, знаете!.. — воскликнул Ронсон, который вмешивался лишь в решающие минуты. — Что с вами случилось, дорогой Рустэв? Мы привыкли видеть вас более сдержанным и хладнокровным! Неужели французские руководители самого мощного предприятия в мире, у которого cash-flow за прошлый год превысил бюджет Аргентины и Парагвая, вместе взятых, и вправду посходили с ума? Любопытно, словно какая-то странная болезнь поражает лучшие умы и расстраивает речь людей! Во-первых, Рустэв, видели ли вы когда-нибудь красивую трещину? Какая, по-вашему, разница между красивой и уродливой трещиной? Послушайте, все это просто несерьезно! Почему отпустили американских экспертов, после того как они сделали первый ремонт? Надо вернуть их сегодня же ночью! Кончится тем, что вы убедите меня, будто эти события серьезней, чем они кажутся! Давайте разберемся: всего неделю назад наша французская фирма процветала, благоденствовала, набиралась сил и вызывала восхищение нашего совета в Де-Мойне; ее дирекция была гордостью нашей компании. Благодаря знаниям и таланту Анри и его штаба наши принципы управления постепенно проникли даже в такую страну, как Франция, очень медленно воспринимающую новейшие экономические концепции, и вдруг, из-за того что какой-то сумасброд вздумал распространять бессмысленные листовки и это совпало со смертью одного из руководящих сотрудников и с появлением трещины в фундаменте здания, наши достижения могут пойти насмарку! Полноте, господа! Протрите глаза, бросьте заигрывать с призраками, придите в себя! Трещина расширяется? Допустим. Но ведь трещины расширяются не случайно — это, вероятно, происходит от какого-то изъяна в грунте, который мы проглядели, или от оседания почвы. При наших технических средствах мы быстро покончим с этой трещиной. Но умоляю, забудем о том, кажется она нам красивой или уродливой, и будем сдержанны в выражениях. Мы находимся здесь среди высокоответственных и уважаемых людей, мы хорошо знаем друг друга и при разных обстоятельствах не раз показывали, на что мы способны; следовательно, мы можем высказываться спокойно и вполне откровенно. Сознайтесь, Анри, что отдельные выражения, которые вы употребили в своих недавних речах, могли поразить кого угодно, а вы, Андре, обычно такой сдержанный, заявляете, что трещина извивается как змея! Вы сами, дорогой Адамс, назначая (и, должен сказать, это вполне заслуженно) нашего присутствующего здесь друга директором по проблемам человеческих взаимоотношений, пользовались терминами, которые удивили бы всякого, кто, как я, знает и уважает вас столько лет; да и сам директор, о котором я только что упомянул, недавно очень странно описал роль административных кадров в транснациональных предприятиях. Итак, куда мы идем? Кто околдовал вас? Что, в самом деле, происходит в фирме «Россериз и Митчелл-Франс»? Господа, вот уже несколько дней мне хотелось поговорить с вами. Я боялся задеть людей, к которым питаю доверие, но совет Де-Мойна после моего сообщения предоставил мне полную свободу действий, и теперь я этим воспользовался. Будем же вместе бороться с заразой, которая распространяется и у нас, и вне этих стен.

Все невольно обратили взгляды на Адамса Мастерфайса. Теперь слово было за ним. Ронсон, будучи специальным представителем Де-Мойна в Париже, официально не занимал никакого административного поста, тогда как Мастерфайс был одним из крупнейших транснациональных боссов, а Сен-Раме — бесспорным и могущественным главой французского филиала. Но в Ронсоне я всегда чуял некий душок и видел в нем тайного советника, он был чем-то вроде префекта полиции при компании, своего рода представителем гестапо на нашем предприятии, разумеется в ином масштабе. И сегодня, на мой взгляд, он разоблачил себя. Или, вернее, сам сбросил маску. Из этого я заключил, что такое важное решение не было бы принято без абсолютной необходимости. Значит, руководство компании сочло ситуацию во Франции чрезвычайно серьезной. Даже сам Мастерфайс остался в стороне: его заменил этот политический комиссар, до сих пор молчавший как рыба, но, по моим наблюдениям, смотревший на всех нас беспощадным, инквизиторским взглядом; он был всегда начеку, всегда настороже. Американский вице-президент сделал вид, будто все это его вполне устраивает, тем более что ему-то была известна настоящая роль Ронсона. Он ловко воспользовался словами своего американского друга:

— Говоря с вами, Берни выполнил свой долг, а меня освободил от этой обязанности. Если бы эти слова исходили от меня, вы могли бы принять их за порицание, когда же они исходят от него, то выполняют единственное назначение — дать вам полезный совет. Мы живем не в средние века, и наши враги не бродят по ночам, словно призраки, звеня цепями. У них есть имена и лица, это — рабочие, артисты, интеллектуалы, молодые разгильдяи с длинными волосами, правители-националисты с диктаторскими замашками и народы, которые полны зависти к нам, хотя если им нечего есть или у них нет денег, то лишь потому, что они не желают или не умеют работать, а вовсе не из-за засухи или скудости природных ресурсов, как они заявляют в ООН. Что обнаружили мы, американцы, высадившись в свое время на далеком материке? Нас встретила не статуя Свободы, а враждебные леса, полные хищных зверей, ядовитых змей и диких, жестоких индейцев. Наводнения и засуха были постоянным бичом наших предков-поселенцев. Наша нефть не забила сама собой из недр земли; наш хлопок и наш хлеб не выросли, словно по волшебству, на скудной и бесплодной земле; и мы поднялись вверх по Миссури не на моторных лодках, а на примитивных пирогах. Так вот, наши враги здравствуют, и если каждый вечер в наши чашки не подливают тайком какого-нибудь ядовитого зелья, то я не вижу причины бормотать чепуху, декламировать, как на сцене, и злоупотреблять цветистыми оборотами — тем более, что это не в наших привычках. И если сотрудникам показалось, будто, говоря о новом назначении, я впал в слащавый романтизм, то я готов извиниться за то, что ввел их в заблуждение. Правда, у меня были смягчающие обстоятельства: первый раз в жизни я назначал руководящего сотрудника на новую должность как бы на поле брани. Итак, будем считать, что инцидент исчерпан…

— Я не ожидал, что история со свитками зайдет так далеко, — пробормотал Сен-Раме.

— А я, — сказал Ронсон, — намерен сообщить о ней в Де-Мойн, иначе мы из нее не выпутаемся. Мы слишком глубоко увязли в этом деле, и нам трудно взглянуть на него со стороны. И сам вице-президент Мастерфайс, который оказался втянутым в него случайно, я уверен, согласится со мной. Большому совету следовало бы прибыть сюда в полном составе, разумеется тайно, чтобы не разжечь любопытства прессы и персонала. Признаюсь, я сам не знаю, с какого конца распутывать это дело, а оно осложняется с каждым днем. Я молю небо, чтобы провокатора схватили как можно скорее. Откровенно говоря, за все время моей службы со мной не случалось ничего подобного!

Итак, циник Ронсон тоже попался в сети. Я наблюдал за Анри Сен-Раме: с улыбкой на губах, он с любопытством вглядывался в лицо Адамса Мастерфайса. Что происходило между ними в это короткое мгновение? Сегодня я знаю правду. Хороша же она, эта правда! Вице-президент одобрил предложение Берни Ронсона, а затем устало закрыл заседание, даже не посоветовавшись с генеральным директором. Они вышли из кабинета тяжелым шагом, понурые и озабоченные. Когда я уже был на пороге, Сен-Раме окликнул меня:

— Господин директор по человеческим взаимоотношениям, у вас найдется свободная минутка? Я хотел бы поговорить с вами наедине, и в частности узнать, что все-таки происходило вчера в этой таверне… как ее… забыл название.

— «Гулим», мсье.