Обличитель - Рене-Виктор Пий

Пока я читал, командование «Россериз и Митчелл» хранило молчание, что можно было истолковать либо как знак уважения ко мне, либо как выражение недовольства. Обычно, если лицо, занимающее высокий пост, приходит на совещание с опозданием, принято знакомить его с основными вопросами, стоявшими на обсуждении. Но хотя я недавно получил повышение и выслушал за эти дни немало поздравлений, я не рассчитывал на такую возможность. Во всяком случае, директор по проблемам человеческих взаимоотношений, который нежится в постели в то время, когда появляется третье обличение, заслуживает того, чтобы ему указали на серьезность его проступка. Вот почему, очень смущенный, я осторожно положил свиток на стол Сен-Раме. Все ждали, пока я заговорю, и это усугубило мое замешательство. Прошло две-три минуты, и я, как нашкодивший мальчишка, робко спросил:

— Как же его распространили на этот раз?

Сен-Раме ответил:

— Сегодня ночью на досках для объявлений, что висят на каждом этаже, были расклеены листки, извещавшие, что в большом нижнем конференц-зале приготовлен запас свитков для желающих их прочесть. Сторожа все предусмотрели, но не догадались перечитать сообщения, объявления, рекламы, которыми постоянно пестрят эти доски; провокатор шел на заведомый риск: ведь его могли схватить с поличным, но ему пришлось расклеить всего одиннадцать объявлений, что же касается того, как и когда он сумел накопить запас свитков в подземелье, — это пока остается тайной.

При этих словах я вспомнил безумную ночь, которую провели администраторы главного штаба, решившие сосредоточить свои поиски на кладбище и в подземелье. Я подумал, что обличителю удалось найти секретный вход под его темные своды, и почувствовал, как трудно вести двойную игру, если ты к этому не привык. Властный голос Мастерфайса отрезвил меня:

— Ну, что же вы думаете об этом тексте? И о ситуации, которую он создает?

Теперь я окончательно проснулся, это новое событие оживило мой мозг, и я приступил к анализу, по-видимому довольно тонкому, так как он заинтересовал моих слушателей. Вот сжатое изложение того, что я сказал:

— Господа, надо отметить, что это послание гораздо длиннее предыдущих и что оно написано как бы на одном дыхании, это отчаянная попытка сделать завершающий обзор некоторых основных вопросов — таких, как cash-flow, staff and line и информативное интегрированное управление с помощью телевидения. Послания следуют по стремительно восходящей кривой: в первом с юмором и иронией трактуются общие вопросы экономики, так что можно подумать, будто автор просто развлекается, а главное, что он не спешит — он не торопится, заметьте это, господа, он исподволь готовит нападение. Ритм второго послания ускоряется, и, хотя в нем еще видна ирония, стиль порой нарушается и выходит за намеченные автором рамки; за первым двусмысленным текстом следует второй, более многозначительный, — вспомните, например, выражения вроде «крупные соленые слезы», как будто невольно вырвавшиеся у автора и не соответствующие сухому стилю и резкой иронии первого послания. В третьем, мне кажется, автор торопится, у него мало времени, и он уже не затрудняет себя украшательством. Текст, который я только что прочел, недвусмыслен, его автор прямо идет к цели, он открыто насмехается над нашим генеральным директором и в его лице — над руководителями всех транснациональных фирм, над мировым сообществом технократов. Конец этого текста сокращен и дописан кое-как. Создается впечатление, что автору хотелось бы гораздо подробнее изложить особенности системы организации staff and line и информативного управления, но он вынужден действовать наспех, чтобы как можно скорее нанести удар. Вот что интересно, господа. Отметим попутно, что эта эволюция текстов тесно связана со способами их распространения: так, например, первое послание было разложено повсюду, почти небрежно, с полным спокойствием, в каждом кабинете, на каждом столе, человеком, прекрасно знавшим все подробности внутренней жизни предприятия. Второе послание было отправлено очень хитрым и окольным путем. И наконец, третье доведено до сведения персонала с помощью обходного маневра, как бы рикошетом и с наименьшим риском для нашего противника, так как ему надо было лишь, выбрав подходящую минуту, сложить свои свитки внизу и расклеить одиннадцать объявлений. Он прекрасно знал, что сотрудники отправятся за свитками хотя бы из чистого любопытства, а дирекция не сможет этого запретить, не подвергая себя неприятностям и даже насмешкам. Подведем итог: эти послания как по своему содержанию и стилю, так и по способам их распространения свидетельствуют о том, что провокатор начинает выдыхаться. А это может обозначать, что: а) наши усилия и усилия наших детективов не пропали даром, и противнику становится все труднее строить свои козни и действовать внутри предприятия; б) конец его ближе, чем кажется; он торопится и тем показывает нам, что и сам в этом уверен. Как знать, возможно, этот свиток — последний.

Во время моего сообщения Сен-Раме тихонько постукивал очками о кожаный бювар, задумчиво устремив взор куда-то вдаль. Он отозвался на мою речь, опередив Мастерфайса, и произнес тихим, совершенно несвойственным ему голосом:

— Дорогой друг, я не собираюсь оспаривать победу, которая, возможно, будет принадлежать вам одному, но хочу лишь уверить вас, что с тех пор, как управляю фирмой, я редко встречал сотрудника, который за столь короткое время проявил бы такую исключительную проницательность. Я не только согласен с вашим анализом, но я вам даже завидую. Это доказывает — хотя в доказательствах и нет нужды, — что вы досконально изучили дело, которое наши американские друзья, Рустэв и я сам доверили вам несколько дней назад, — мрачное и таинственное дело об обличителе фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Благодарю вас.

Хотя Сен-Раме воплощал в себе все достоинства и недостатки особой породы руководителей, рожденных постиндустриальной эпохой, он никогда не вызывал со стороны своих сотрудников обвинений в лицемерии. Он пользовался репутацией человека уравновешенного, учтивого, умеющего поощрять или наказывать, но не склонного к перегибам в ту или иную сторону. Этой репутацией и объясняется глубокое изумление, которое вызвал его ответ. Американцы, Рустэв и Рюмен не верили своим ушам. Я же привык рассматривать все это дело в его сверхъестественном, невероятном аспекте и видеть в нем лишь чудовищную аномалию, громадный фурункул, болезненный психологический продукт беспорядочной гонки общества изобилия, идущего к своей гибели, и потому не очень удивился. Я сразу понял, что поздравления моего генерального директора требовали расшифровки. Должен сказать, я еще был под впечатлением злобных сил, вырвавшихся на волю прошлой ночью на моих глазах. Если администраторы главного штаба были способны опуститься до шутовской мелодрамы, то почему их руководитель не способен на это? И мне невольно пришла в голову мысль, что Сен-Раме испытывает тайное, но несомненное чувство восхищения человеком, разрушающим его предприятие, и это повышает значение борьбы, которую мы ведем. На этом совещании мы решили усилить наши наблюдательные посты и выслушали сообщения детективов. Сопоставляя те или иные факты, те или иные разговоры, оба сыщика, не сговариваясь, пришли к единому заключению: провокатор принадлежит к числу сотрудников предприятия и занимает довольно высокий пост. Они не обнаружили никакого следа, никакого потайного хода, хотя обыскали все подвалы здания. Они сообщили также, что прошлой ночью в ресторане «Гулим», в тупике Роне, состоялся банкет сотрудников главного штаба, и с невинным видом попросили меня изложить все подробности по той простой причине, что видели меня там среди коллег. Они извинились передо мной за вмешательство в мою личную жизнь, но, сославшись на необычную ситуацию, еще раз подчеркнули: они по-прежнему придерживаются гипотезы, что виновным может оказаться один из двенадцати сотрудников администрации. И тут я понял, почему американцы надулись, когда я вошел. Они сердились на меня не за опоздание, а за участие в этом сборище. Я с большой охотой сообщил им все подробности. Да, мы очень весело поужинали. Да, мы произносили тосты за прекрасную и щедрую Америку, за нашу фирму, за правителей западного мира. Да, мы оплатили счет из собственного кармана, а не из кассы предприятия, но вино было отменное, а мясо сочное; да, по примеру детективов мы подозревали друг друга, нет, это не испортило нашей пирушки, да, именно поэтому у меня сегодня припухшие глаза; да, у моих коллег вполне здоровая психика, нет, даже опьянев, они не подвергали сомнению ценности западного мира; да, они — сторонники торговли со странами Востока, урегулирования валютных вопросов, сохранения политического статус-кво, они готовы забыть об идеологических разногласиях и свободах и думают только об увеличении товарообмена, об обращении товаров и капиталов, о доступе к богатствам Сибири, о снабжении американских бензоколонок; нет, они не любят коммунизма; да, они одобряют продажу зерна социалистическим странам; да, они считают, что народы, которые кричат, что им нужна свобода, беспокоят весь мир и докучают американским банкирам и уделять этим народам внимание — значит наносить ущерб производству, упаковке и продаже товаров; короче говоря, сообщение мое было принято с полным удовлетворением. Американцы успокоились, лица их прояснились, и Адамс Мастерфайс, восхищенный умонастроением руководящих сотрудников своего французского филиала, спросил Рустэва, как обстоит дело с пресловутой трещиной. Зять Габриэля Антемеса, человек, продавший нашим американским друзьям свой опыт и знание французского и африканского рынков сбыта машин для дорожного строительства, ответил глухим голосом: