Обличитель - Рене-Виктор Пий

Рене-Виктор Пий

Предисловие

Итак, кошмарный сон кончился, и все, казалось бы, вернулось на свои места. И вдруг Арангрюд на самом деле разбивается на окружном бульваре. Уж не был ли сон от начала и до конца вещим?

Фантасмагории Рене-Виктора Пия порою вызывают в памяти атмосферу готического романа, популярного в пушкинские времена (а ныне на Западе переживающего свое второе рождение), — романа, где неуловимые призраки бродят по мрачным подземельям, отмеченным печатью проклятия и скрывающим зловещие тайны. Парадокс в том, что в данном случае подобная жуть облюбовала не какой-то уединенный полуразвалившийся замок, а ультрасовременное здание из стекла и стали, расположенное, как нам об этом неоднократно напоминают, на углу авеню Республики и улицы Оберкампф в Париже, — штаб-квартиру французского филиала могущественной американской и транснациональной компании «Россериз и Митчелл», «одной из жемчужин» капиталистической цивилизации.

Являются ли необычайные события, приключившиеся в стенах этого учреждения, следствием того, что стоит оно на гиблом месте и отмечено печатью дьявола, или они имеют отношение к природе транснациональных корпораций как таковых?

О ТНК на Западе в последние годы пишут много — и апологетически, и критически. Что такое ТНК? Это новая разновидность капиталистической монополии, представляющая собой промышленный комплекс, который охватывает предприятия, расположенные на территории целого ряда стран. Скажем, в одних странах изготовляются основные элементы каких-либо агрегатов, в других — запчасти к ним, в третьих проходит первичную обработку необходимое сырье и т. д. Масштабы деятельности этих гигантов впечатляющие: три или четыре сотни ТНК (большинство из них — американские) дают львиную долю промышленной продукции всего капиталистического мира, а годовые обороты наиболее крупных корпораций превышают суммы валового национального продукта подавляющего большинства несоциалистических стран.

Название «транснациональная» не следует понимать слишком буквально: у каждой ТНК есть своя базовая страна, а следовательно, и определенная национальная принадлежность. Но для капиталистической монополии национальная принадлежность и вообще-то понятие специфическое, а в данном случае оно сохраняет самый минимальный смысл. ТНК наилучшим образом иллюстрирует истину о безразличии капитала к сферам своего приложения. Не зря их зовут космополитическими самодержцами. Все ТНК похожи друг на друга: круг интересов, методы хозяйствования у них примерно одни и те же. И это неудивительно, так как модель ТНК, собственно, одна, и она «сделана в США».

Апологеты ставят в заслугу ТНК максимально эффективную организацию производства и управления, предельную рационализацию всей промышленно-деловой сферы. Действительно, кое-какие достижения здесь есть. Специалисты, однако, указывают, что даже с чисто технической точки зрения уровень рационализации в системе ТНК не столь уж и высок, что системы эти чересчур громоздки и потому недостаточно гибки и чересчур забюрократизированы, отчего их руководителям все труднее становится ориентироваться в дебрях деловой документации. Так что, наверное, достаточно типичны те руководящие сотрудники «Россериз и Митчелл», которые предпочитали иметь дело с бумагами и «как кролики, бросались наутек, лишь только им предстояло руководить людьми и машинами, выпускающими продукцию».

Но так или иначе, ТНК — это пока что последнее слово капитализма, это воплощение надежд идеологов так называемой технократии. Несколько лет назад кое-кто на Западе предсказывал, что ТНК в будущем либо полностью заменят национальные государства, либо присвоят их основные прерогативы, такие, как юридическая и военная, оставив им второстепенные и третьестепенные, вроде регулировки уличного движения, как это предлагает президент компании «Россериз и Митчелл». Существовали также несколько менее нескромные проекты «индустриальных конкордатов» между национальными государствами и ТНК — по образцу средневековых конкордатов, заключавшихся между феодальными властями и католической церковью. Там церковь осуществляла всю полноту духовной власти — здесь ТНК должны были бы полностью взять на себя контроль над экономикой.

Подобные предсказания и проекты из области реакционной утопии, нашедшие свое критическое осмысление и в «Обличителе», родились на волне последнего, более или менее устойчивого подъема капиталистической экономики, наблюдавшегося в конце 60-х — начале 70-х годов (роман Р.-В. Пия увидел свет в 1974 году). Дальнейший ход событий подтвердил, что ТНК не могут ни заменить буржуазные государства, ни обойтись без их военно-политической мощи, и вместе с тем ни для кого не составляет секрета, что они могут направлять и направляют политику своих государств. При случае они непосредственно вмешиваются в дела других стран, в особенности стран «третьего мира», используя рычаги экономического давления. Хорошо известно, например, какую роль сыграли некоторые американские ТНК в подготовке военно-фашистского путча в Чили.

ТНК не только внесли коррективы в экономику и политику капиталистического мира, они также выступили как рассадники определенной идеологии, представляющей собой некий экстракт идеологии так называемого «американизма». Ее суть составляют утилитаризм и прагматизм в их наиболее откровенной форме. «Производить, упаковывать, продавать» — эта триада становится формулой веры для героев Р.-В. Пия и, вероятно, для представителей руководства любой ТНК. «Нормальное», по выражению К. Маркса, стремление капитализма к «производству ради производства» здесь уже не «осложняется» факторами этического, религиозного или иного порядка. Место любых религий и этик заменяет философия «дела» — узко понятый рационализм, сразу выдающий свое американское происхождение: только у американцев с их традиционным отвращением ко всякой метафизике (в смысле учения о сущности бытия, а не в смысле антидиалектики), ко всяким вопросам, именуемым «вечными» и «проклятыми», мог он зародиться. Вызванный к жизни требованиями промышленно-деловой сферы, рационализм чем дальше, тем больше превращался в универсальную философию, общую жизненную установку.

Как сказано в последнем, четвертом по счету «обличении», те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», «знают, что единственно стоящая деятельность — это зарабатывать деньги. Они знают, что это главное, а все остальное, как они говорят, — литература».

Классические примеры того, как власть денег деформирует человеческие души, хорошо известны. Вспомним Гобсека — при том, что он в высшей степени типичен, он, однако, выглядит чудовищем и таким воспринимается окружающими. Руководящие сотрудники французского филиала «Россериз и Митчелл» слывут за людей вполне нормальных и даже способны вызвать у кого-то зависть. А ведь они, эти новейшей формации капиталисты[1], такие же моральные уроды, как и Гобсек, во всяком случае, в гротескном изображении Р.-В. Пия они именно так выглядят. К примеру, какие чувства и мысли вызывает у них пресловутая смерть Арангрюда? Бриньон замечает, что Арангрюда сбил грузовик марки «Сотанель», а эта фирма занимает четвертое место по производству тяжелых грузовиков — «там у меня приятель… шесть тысяч франков в месяц». Порталь добавляет, что грузовик принадлежал фирме «Амель-Фрер», а это «тоже приличная лавочка… вторая по дорожному транспорту». И все. Никаких других реакций смерть коллеги у них не вызвала.

Удивительная узость кругозора руководящих сотрудников, мелочность их интересов подчеркнуты тем, что, когда Сен-Раме говорит об интересе, который покойный Арангрюд проявлял к романам Толстого и «шедеврам поэзии», всем остальным это кажется неправдоподобным до абсурда. Что может быть общего между «вздохами Анны Карениной и колбасным делом, которым занимался покойный»? Их собственная эрудиция не выходит за рамки чисто профессиональных интересов, а высшим проявлением культуры у них считается приправлять свою речь американизмами вроде cash-flow или staff and line.

Как же случилось, что могущественное учреждение, руководимое такими «трезвомыслящими», похваляющимися своим рационализмом людьми, учреждение, где царит сугубо деловая атмосфера, дух прагматизма, вдруг сделалось жертвой какой-то чертовщины? В один непрекрасный день на всех столах оказываются разложены странного вида пергаментные (!) свитки, на которых «черным средневековым шрифтом» отпечатан текст первого из так называемых «обличений». Ничего угрожающего, никаких «мене, текел, фарес» в нем нет, и тем не менее в сердца руководителей фирмы закрадывается тревога, а в сознание рядовых сотрудников — недоумение.

Конечно, ни одно из четырех обличений не открывает никаких Америк, а лишь на свой лад повторяет хорошо известные вещи. Суть здесь не в логическом содержании текста, а в той тональности, в какой он преподносится. Небольшой интонационный сдвиг — и Довольно банальные истины из области экономических знаний приобретают оттенок пародийности. Создавая атмосферу таинственности вокруг своих посланий, обличитель корчит веселую гримасу, которая одних веселит, других тревожит, ибо таинственным образом напоминает оскал смерти.