Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

то, что он не вполне даже человек, а скорее символ. Он не только представитель власти, не просто директор треста пищевой промышленности, но и «великий колбасник, кондитер и повар».

Извините, если кого обидел.

18 октября 2005

История про великого писателя

Гениальное: "Даже на воров в законе есть свой как бы Верховный суд — собрание коллег за стенами тюрьмы. В Интернете же невидимые авторы позволяют себе быть принципиально гнусными. Меня, писателя с мировым именем, по оценке многих — лучшего современного писателя, 62-летнего мужика, прошедшего через войны и тюрьму, председателя партии, которую репрессируют, вдруг мелкий гнусняк, клякса какая-то электронная называет "подлецом", подумать только. А я ничего подлого в жизни не совершил, я честный и порядочный человек. За что?"…

Извините, если кого обидел.

18 октября 2005

История про худых и толстых (II)

Текст Олеши напоминает литературный эксперимент того времени — компиляцию писем, дневников, принадлежащим различным персонажам. Наоборот, все вставные фрагменты романа Островского написаны одним языком, то есть тем же языком, каким написан и весь роман. Растворение в массе действительно наступило.

— Довольно проституировать! — кричат танцующим фокстрот.[16]

Эти слова имеют совершенно иной звук, нежели чем сейчас.

Виктор Шкловский писал в «Энергии заблуждения»: «Наша речь и наша литература переполнена умершими символами, и тогда по своей неожиданности они особенно звучат».[17]

Слово «тогда» здесь мешается. Я его выкину, потому что они звучат особенно всегда.

Один из героев «Зависти» говорит: «Я развлекаюсь наблюдениями. Обращали вы внимание на то, что соль спадает с кончика ножа, не оставляя никаких следов, — нож блещет, как нетронутый; что пенсне переезжает переносицу как велосипед; что человека окружают маленькие надписи, разбредшийся муравейник маленьких надписей: на вилках, ложках, тарелках, оправе пенсне, пуговицах, карандашах? Никто не замечает их. Они ведут борьбу за существование. Переходят из вида в вид, вплоть до громадных вывесочных букв! Они восстают — класс против класса: буквы табличек с названиями улиц воюют с буквами афиш».

Шум времени и вилок наполняет литературу двадцатых и начала тридцатых — потому что её писали люди, познавшие разъедающее внутренности чувство голода.

Итак, в абсолютно различных произведениях мелкая деталь — будто пряность в еде, соотносит повествование со временем. Однако, так же, как и значение пряности во время революции или войны изменяется. Изменяется ценность перца или соли, (баснословная стоимость имбиря или корицы) меняется, как меняется и сущность детали.

Извините, если кого обидел.

19 октября 2005

История про литературу

Прикупил опят.

Извините, если кого обидел.

19 октября 2005

История про худых и толстых (III)

Самое интересное — это имя еды. Олеша, например, очень внимательно относился к фамилиям. В его поздней книге «Ни дня без строчки» есть целое рассуждение о фамилиях в пьесах Островского:

«Вот маленький человек, влюблённый в актрису, похищаемую богатыми. Зовут Мелузов. Тут и мелочь и мелодия. Вот купец — хоть и хам, но обходительный, нравящийся женщинам. Фамилия Великатов. Тут и великан и деликатность. Перед нами соединение непосредственности находки с обработанностью; в этом прелесть этого продукта творчества гениального автора; фамилии эти похожи на цветки…

Вдову из «Последней жертвы» зовут Тугина. Туга — это печаль. Она и печалится, эта вдова

Она могла бы быть Печалиной. Но Тугина лучше. Обольстителя её фамилия Дульчин. Здесь и дуля (он обманщик) и «дульче» — сладкий (он ведь сладкий ей!).[18]

Поэтому бегут по страницам учитель танцев Раздватрис, оружейник Просперо (кстати, в «Трёх толстяках» существует и иной шекспировский мотив — вливание сонного зелья в ухо наследника Тутти — «Гамлет»), Кавалеров и Бабичев.

У другого Островского фамилии и имена также говорящи. Когда в семью будущей жены Павла Корчагина приезжает её брат Жорж, то «Приезд Жоржа значительно ухудшил внутрисемейные отношения. Жорж, не задумываясь, перешел на сторону отца и вместе с антисоветски настроенной семьей своей жены повел подкопную работу, пытаясь, во что бы то ни стало, выжить Корчагина из дома и оторвать от него Таю».[19]

Ясно, что хороший человек, настоящий гражданин не может быть Жоржем.

«Разного человека в те годы не было, были братишки». Это уже Алексей Толстой — рассказ «Голубые города». В нём герой носит съедобную фамилию Буженинов. Фамилия лишь подчеркивает «идейность» персонажа. А масса не обладает персональным именем. Это то, что описывается словами «Павел потерял ощущение личности»,

Человек превращается в символ. Точно так же три толстяка не имеют фамилий. Изредка их перечисляют по номерам.

Итак, имя соответствует еде, как блюдо — указанному в меню названию. Название в меню нерасторжимо с блюдом, а если эта связь нарушается, то нарушение придаёт названию мифологический смысл.

Извините, если кого обидел.

19 октября 2005

История про худых и толстых — штрих

Вставная глава

Есть известная проблема вчиток и вписок. Так, я постоянно додумываю какие-то цитаты.

Про это и история.

В русской литературе, рассуждал я, есть две знаменитые сцены с пилкой дров — в романе Солженицына и в рассказе Шаламова.

В одном из колымских рассказов, думал я, есть гениальный диалог, который кончается словами: «Я полагаю, что настоящий интеллигентный человек должен уметь развести пилу».

И я думал, что в солженицынском романе герои, что говорят, будто ряженые бояре на сцене, повторяют эту фразу. И так всё чудно складывалось, так сходилось.

Слава Богу, я никуда не лез с этим наблюдением. Так вот, подлинная диалог у Шаламова звучит так:

— А ты умеешь точить пилу? — это я Орлову.

— Я думаю, каждый человек, имеющий высшее образование, может точить поперечную пилу.

(«Тридцать восьмой»)

А у Солженицына и вовсе: «Каждый из них ощущал своё явное превосходство над другим: Сологдин — потому что знал теоретическую механику, сопромат и много ещё наук, и имел обширный взгляд на общественную жизнь, Спиридон — потому, что все вещи слушались его. Но Сологдин не скрывал своего снисхождения к дворнику, Спиридон же снисхождение к инженеру скрывал.

Даже пройдя середину толстого кряжа, пила нисколько не затиралась, а только шла позвенивая и выфыркивала желтоватые сосновые опилки на комбинезонные брюки тому и другому.

Сологдин рассмеялся:

— Да ты чудесник, Спиридон! Ты обманул меня. Ты пилу вчера наточил и развёл!

Спиридон, довольный, приговорил в такт пиле:

— Жрёт себе, жрёт, мелко жуёт, сама не глотает, другим отдаёт…

И, придавив рукой, отвалил недопиленный чурбак.

— Ничуть я не точил, —