Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

«— Не забывайте, что ждём вас к обеду»…[27] Но «Панкратовы не дождались Корчагина к обеду, не вернулся он и к ночи».[28]

«Санитарка принесла ужин. Павел от него отказался».[29] «В остальное время мать с трудом отбирала у него наушники, чтобы покормить его».[30]

Павел всё время воюет с едой — будто происходит перманентная экспроприация. Будто вечно сыпется махра, вечно ищут продукты у трактирщика-еврея. И вечно грузовик с мешками отъезжает от дома трактирщика.

Но в отличие от Андрея Бабичева Павел Корчагин воюет с едой буквально, а не метафорически. Он отнимает её у кого-то. Еда становится заложником.

Самая знаменитая сцена романа (дальше которой многие школьники его и не читали) — это именно подсыпанная махорка, гнев священника и, как следствие, конец образования.

Павел Корчагин не одинок в этом отрицании еды. У жильцов коммунальной квартиры, описанной Алексеем Толстым в рассказе «Гадюка», создаётся впечатление, что их соседка, прошедшая через гражданскую войну, не может питаться так же, как они.

«Жилец Владимир Львович Понизовский, бывший офицер, теперь посредник по купле-продаже антиквариата, уверял, что Ольга Вячеславовна поутру пьёт шестидесятиградусный коньяк».

Отвлекаясь от литературного текста, процитируем Игоря Смирнова, который говорит о живописи: «Если взглянуть на портрет А. Н. Толстого, выполненный Кончаловским (1940-41), то может показаться, что социализму был свойственен культ еды. Дело в том, что окорок, который живописал Кончаловский, невозможно съесть в одиночку. Пищевое изобилие, столь любимое живописью соцреализма — противоположность еды. В «Колхозном празднике» (1937) Пластова она лежит нетронутой (вместо того, чтобы есть, колхозники смотрят на портрет Сталина)».[31]

Итак, всякая деталь двух наших знаменитых произведений дана через еду, через связанные с едою процессы — добывание, приготовление и поглощение. От кастрюли, через которую совершается бегство до мыши, которая съела за ночь у Тетушки Ганимед фунт мармелада. От фабрики «Четвертак» до неопрятной еды Кавалерова. Созидатель-коммунист Андрей Бабичев представляет собой образ нового Пантагрюэля (или — Гаргантюа). Чем больше он ест, тем больше еды он производит. Еда возникает вокруг Бабичева как бы из его, бабичевского, излучения.

Но образ идейного, несгибаемого, «стального» коммуниста противоположен еде, еде вообще. Это воплощённый дух.

Извините, если кого обидел.

22 октября 2005

История про худых и толстых (VII)

Для читателя двадцатых годов тело толстяков прямо связано с плакатным изображением буржуя — обязательно толстого, лопающегося от жира. Они, плакатные толстяки, точь-в-точь похожи на «Толстяков» Олеши.

Тем интереснее всего образ одного из главных героев «Зависти» Андрея Бабичева.

Он вызывает аплодисменты — «Было очень приятно видеть Бабичева по двум причинам: первая — он был толст. Толщина делала знаменитого человека своим. Бабичеву устроили овацию. Половина аплодисментов приветствовала его толщину».

Его брат-антагонист Иван тоже толст, «толстенький круглый котелок, круглая подушка», но всё равно не так, как Андрей Бабичев. Иван, будто упитанный пророк, носится по городу. Жир его тратится на ходу. Подобно известно кому он совершает на свадьбе чудо — только наоборот, Андрей Бабичев превращает вино в воду. И тем уничтожает пищу телесную.

А в уже упомянутом рассказе Алексея Толстого «Гадюка» появляется «Человек в парусиновой толстовке, рослый, и, видимо, начинающий полнеть»…

Героиня узнаёт его — «Она вспомнила: в девятнадцатом году он был в Сибири продовольственным диктатором, снабжал армию, на десятки тысяч верст его имя наводило ужас»… Тогда этот человек питался одним спиртом — то есть, духом.

Это вариант Бабичева.

Итак, образ несгибаемого коммуниста в литературе тех лет, как только чуть отступает от иконографического канона, сразу раздувается. В толщину.

Извините, если кого обидел.

22 октября 2005

История про худых и толстых (VIII)

История сурово спрашивает людей двадцатых и читателей следующего века: «Кто ещё хочет попробовать комиссарского тела»?

Очень много о новой функции тела говорится в романе «Как закалялась сталь». В частности, там появляются безногие пулемётчики на тачанках. Жизнь тела, многие его функции сводятся к одной, все движения — к одному действию: стрельбе из пулемёта, установленному на боевой колеснице. Их Корчагин вспоминает в один из кульминационных моментов жизни — как пример для себя.

Про Корчагина известно мало, он тоже почти не описывается в романе. Говорится только, что фигура у него высокая. Одним словом, чудотворец был высокого роста. Вообще, конечно, это образ из «Четьи-Миней». И, как именно коммунистический святой, Корчагин питается одним воздухом, разве только смешанным с табачным дымом. Есть даже чудо в конце, обязательного чуда для агиографического текста, есть. Это публикация рукописи Корчагина, названной в самой книге повестью. Чем не знаменита протопопова книга?

В оппозиции к состоящему исключительно из идеи, а не из плоти Корчагину стоят толстяки. Картина морального разложения Островским описывается так: «В приоткрытую дверь Корчагин увидел на кровати какую-то толстую женщину, вернее, её жирную голую ногу и плечи».[32]

Это образ Анечки Прокопович из «Зависти», тело которой «можно выдавливать как ливерную колбасу».

Другие герои «Зависти», как бы олицетворяющие будущее страны, Валя и Володя бесплотны, как ангелы, они даже ничего не едят. «И он дорог мне, как воплотившаяся надежда»… «Я тот, что верил в него, а он тот, что оправдал веру» — так говорит о Володе Андрей Бабичев, как бы подчеркивая возвышенность-вознесённость-бесплотность молодого человека.

Об этом же упоминает Чудакова: «Но так же, как Бабичев, — это люди-вещи, в них есть нечто застойное, и чем больше они двигаются, шумят, бьют по мячу, тем очевиднее их внутренняя остановленность».

В рассказе «Гадюка» возникает мотив не просто женской ревности героини, а просто антагонистического неприятия:

«Та же свежая бабёнка вошла с чугуном борща, отворачивая от пахучего пара румяную щёку…». А героиня, ревнуя, ловит крестьянку в сенях:

— Ты что, смерти захотела?

А у самой — «плечи, едва развитые, как у подростка», «Длинный поперечный рубец, на спине, выше лопатки, розово-блестящее углубление — выходной след от пули, на правой руке у плеча — небольшая синеватая татуировка».[33] Шрамом обладает, кстати, и тело Андрея Бабичева — это следствие побега с каторги.

Сокровенный платоновский человек Пухов зажимает в кулаке четыре выбитых при крушении зуба, потом, подержав их так, кидает в пространство и лезет на чужой паровоз — закрывать пар. Далее говорится следующее: «Зворычный советовал Пухову непременно вставить зубы, только стальные или никелированные — в Воронежских мастерских могут сделать: всю жизнь тогда не изотрешь о самую твёрдую пищу!

— Опять могут! — возразил Пухов.

— А мы тебе их штук сто наделаем, — успокоил Зворычный. —