Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

повернул он к инженеру пилу брюхом вверх. — Сами зуб смотрите, какой вчера, такой сегодня.

Сологдин наклонился над зубьями и вправду не увидел свежих опилин. Но что-то этот плут с ней сделал».

("В круге первом")

Жизнь — жёстче, да. И скучнее.

Извините, если кого обидел.

20 октября 2005

История про Лейбова (II)

Я всё-таки вот что скажу: что-то давно лектор Лейбов свой журнал не удалял.

Извините, если кого обидел.

20 октября 2005

История про телевизор

Залезли с Кагановым в телевизор и рассуждали об интеллигенции.

Говорить не могу — нужно поспать хоть немножко — потому что. как русский писатель пытался кормить Каганова потом опятами. Особенно был хорош был Отар Кушинишвили, который кричал Каганову:

— Каганов! Каганов! И человек с такой фамилией говорит об интеллигенции! Я люблю его, пустите меня к нему!

Я всех научил разводить двуручную пилу. а Каганов рассказывал про психологию мышей.

Встретил в гримёрной шейха Джемаля — быков плясал вокруг и тыкал в него пальцем и говорил:

— Сё велик человек, обло обзорен и лайяй!

В результате Вероника Долина, впечатлившись, развезла нас с Кагановым по домам.

Простите за неровный почерк.

Извините, если кого обидел.

20 октября 2005

История про худых и толстых (IV)

Вообще говоря, связь поведения литературных героев с их внешним видом обсуждается давно. Чаще всего цитируется Кречмер.[20] Толстый и тонкий (именно «тонкий», а не худой) — стали не просто персонажами, а мифологическими образами.

Однако обратимся к другому, известного всем и можно сказать, одиозному героя — Винни Пуха — он навсегда замаран Рудневым.

«Пух представляет собой выразительный пример циклоида-сангвиника, реалистического синтонного характера, находящегося в гармонии с окружающей действительностью: смеющегося, когда смешно, и грустного, когда грустно. Циклоиду чужды отвлечённые понятия. Он любит жизнь в её простых проявлениях — еду, вино, женщин, веселье, он добродушен, но может быть недалёк. Его телосложение, как правило, пикническое — он приземистый, полный, с толстой шеей.

Все это очень точно соответствует облику Пуха — страсть к еде, добродушие и великодушие, полная гармония с окружающим и даже полноватая комплекция. Интересно, что знаменитые циклоиды — герои мировой литературы в чём-то фундаментально похожи на Пуха: Санчо Панса, Фальстаф, Ламме Гудзак, мистер Пиквик».[21]

Это и многое другое о толстых и тонких говорится в известной книге о философии обыденного языка.

Соотнеся Андрея Бабичева с Винни Пухом, самое время задуматься, с какими из героев Алана Милна можно соотнести брата Андрея Бабичева Ивана и главного завистника Кавалерова. Основными кандидатами являются, разумеется, Поросёнок, Кролик и ослик Иа-Иа.

Итак, в литературе всегда толщина связывается с характером персонажа. Толстяк всегда здоров и удачлив. Он, однако, не может быть до конца идеальным героем. Внутри у него всегда сомнение, часто рождённое его успехом.

Извините, если кого обидел.

20 октября 2005

История про худых и толстых (V)

Толстяки троятся в нашей оптической системе. Тема толстяков — вот особенность двух знаменитых романов худого человека Юрия Олеши. Всё в этих текстах происходит на фоне еды, во время еды, связано с едой. Суок приговаривается к казни съедением — её растерзают звери. Сражение происходит в кондитерской: «рассыпанная мука вертелась столбом, как самум в Сахаре; поднялся вихрь миндаля, изюма, черешен; сахарный песок хлестал с полок наподобие водопада; наводнение сиропов поднялось на целый аршин; брызгала вода, катились фрукты, рушились медные башни кастрюль».[22] Занятия учителя танцев с говорящей фамилией Олешей изображены так:

«Пары вертелись. Их было много, и они так потели, что можно было подумать следующее: варится какой-то пёстрый и, должно быть, невкусный суп.

То кавалер, то дама, завертевшись в общей сутолоке, становились похожими либо на хвостатую репу, либо на лист капусты или ещё на что-нибудь непонятное, цветное и причудливое, что можно найти в тарелке супа.

А Раздватрис исполнял в этом супе должность ложки. Тем более что он был очень длинный, тонкий и изогнутый».[23]

Описание толстяков в их «имённом» романе следующее: «Они ели больше всех. Один даже начал есть салфетку. Он оставил салфетку и тут же принялся жевать ухо третьего толстяка. Между прочим, оно имело вид вареника».

Еда переходит в тело, а тело в еду. Гимнаст Тибул замечает продавца воздушных шаров, вылезающего из подземного хода, и принимает его голову за кочан капусты: «Тибул не верил своим ушам: капустная голова выдавала себя за человеческую!».[24]

«Три толстяка» кончаются как любовный роман — свадьбой народа, радостным праздником. Вообще говоря, сказка всегда кончается праздником. Что будет потом — никому не известно, а вернее — известно всем. Потом будет ад обыкновенной жизни.

Иная еда в зависти. Оба текста Олеши изобилуют описаниями еды, только в одном случае еда, конструктивистское производство еды как товара, показатель здоровья общества, а в другом («Три толстяка») — социальной болезни. Андрей Бабичев питается много и обильно. Это не просто еда. Это битва человека с едой.

«Глаза его налились кровью, он снимал и надевал пенсне, чавкал, сопел, у него двигались уши. Он обжора. Обедает он вне дома. Вчера вечером вернулся он голодный, решил закусить. Ничего не нашлось в буфете. Он спустился вниз (на углу магазин) и притащил целую кучу: двести пятьдесят граммов ветчины, банку шпрот, скумбрию в консервах, большой батон, голландского сыру доброе полнолуние, четыре яблока, десяток яиц и мармелад «Персидский горошек». Была заказана яичница и чай (кухня в доме общая, обслуживают две кухарки в очередь)».[25]

Извините, если кого обидел.

21 октября 2005

История про худых и толстых (VI)

Совсем иная жизнь в романе «Как закалялась сталь». Еда там неживая, как мёртвая вода из сказок. Всё начинается с того, как махра сыплется в православную кастрюлю — и так продолжается всё время. «Изголодавшись, Павел незаметно для себя опустошил третью тарелку». Всё, конец. Нам неизвестно, что это за тарелка, что в неё было налито или положено.

«Хлеб и дрова решали всё». «…не пришёл из города хлеб — пришла из города машина, гружёная мешками с хлебом».[26]

Едой в поездах заняты одни мешочники, они должны вызывать естественную ненависть героев (и читателя). Кухня — место дезертира. Это ясно Павлу Корчагину, который, даже обессилев от усталости, боится задержаться на минуту у временной кухни на строительстве железнодорожной ветки.

Он разговаривает его с товарищами по партии