Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

шесть пудов» — сказано на первой странице. На третьей странице сказано, что он похож на мальчика-толстяка».

На шестой — «…толстое лицо…».

И дальше — бегом по всему роману:

«узко по его крупному телу».

«…тучный…»

«Толстый! Вот так толстый!»

«…он был толст».

Положительный герой романа о послереволюционном государстве Андрей Петрович Бабичев тоже толстяк, такой же, как его предшественники. Такой же невежественный и тупой, как все Толстяки, которые были до и будут после, которые будут всегда. Андрей Петрович Бабичев — «…правитель, коммунист…» такой же Толстяк, как его дореволюционные некоммунистические предшественники. Ничего не изменилось, начинаем догадываться мы. По-прежнему торжествуют Толстяки и люди, протестующие против них».[38] «Писатель начинает догадываться, что революция легко уничтожает старых Толстяков, но широко открывает ворота новым».[39] Белинков пишет о том, что революция оказалась всего лишь рокировкой толстых и тонких.

Белинков называет превращение тонкого в толстого перерождением, термидором. Но отойдя чуть подальше, сам Белинков кажется рыцарем скучного образа, зеркальным отражением некоторых рапповских критиков — только с зеркальной, симметричной стороны.

А для героев действительно пришло неотвратимое — спать с Анечкой.

Точно так же, и в России, где романтический тип революционера, «юноши бледного со взором горящим» заменился раблезианским образом Андрея Бабичева, человека еды. Нужды нет, что «Как закалялась сталь» написана позднее, чем «Зависть».

Именно в тот момент, когда толстяки окончательно заняли место у власти, нашли своих наследников, им срочно понадобился образ худого человека, который делится обедом, отдаёт им — как врагам — свой ужин.

Его удел — жить на иконе. Им — просто жить.

Извините, если кого обидел.

24 октября 2005

История про интеллигентную куздру

Один академик придумал фразу про глокую куздру (с ней, кстати, забавно — у одних её пользователей бокрёнка "куздрячат", у других — "кудрячат", а у третьих — и вовсе "курдячат" — но не в этом дело). Так вот, все разговоры о русской интеллигенции — это разговоры о глокой куздре и бокрах с бокрятами.

Глокая куздра — и есть русская интеллигенция. Никто не знает, что это за куздра, и зачем она кудрячит загадочную славянскую душу, как булданула она правду с истиной.

Продолжая лингвистические аналогии — надо сказать, что притчей во языцех стала история про то, что у северных народов есть сотня слов для обозначения снега. В русском же языке для сотни совершенно различных групп людей одно и то же слово. Интеллигенция — это чеховская бородка, доски сцены, гнутые контуры венских стульев и шелест бутафорских веток над головой. Интеллигенция — это изнасилование гитары в лесу групповым способом — в свободное от формул время, физики выкидывают свои шутки, а лирики в загоне. Интеллигенция — это сельская учительница в исполнении Марецкой, и прости Господи, прослойка.

У Гинзбург, кстати: «Как ни далека я от добродушия и от того, чтобы радостно выполнять свой долг в качестве скромного работника на ниве народного просвещения, но и в себе я ощущаю невытравленный след интеллигентской самоотречённости (оценивая её критически). Социальное самоотречение — это раскаяние в своих преимуществах. Кающееся дворянство заглаживало первородный грех власти; кающаяся интеллигенция — первородный грех образования. Никакие бедствия, никакой опыт, никакой душевный холод не могут снять до конца этот след». А в эпическом романе Варвара в отчаянии кричит Васисуалию Лоханкину, объявившему голодовку, тыча ему в нос бутербродом:

— Ешь, негодяй! Интеллигент!

Там же говорится: "Сд. пр. ком. в. уд. в. н. м. од. ин. ход.", и мигом сообразив, что объявление это означает — "Сдается прекрасная комната со всеми удобствами и видом на море одинокому интеллигентному холостяку", Остап подумал: "Сейчас я, кажется, холост. Еще недавно старгородский загс прислал мне извещение о том, что брак мой с гражданкой Грицацуевой расторгнут по заявлению с ее стороны и что мне присваивается добрачная фамилия О. Бендер. Что ж, придется вести добрачную жизнь. Я холост, одинок и интеллигентен. Комната безусловно остается за мной". Комнату сдаёт интеллигент, выгнанный из пятого класса гимназии, который"…Никогда и нигде не служил. Служба помешала бы ему думать о значении русской интеллигенции, к каковой социальной прослойке он причислял и себя. Таким образом, продолжительные думы Лоханкина сводились к приятной и близкой теме: "Васисуалий Лоханкин и его значение", "Лоханкин и трагедия русского Либерализма", "Лоханки и его роль в русской революции". Обо всем этом было легко и покойно думать, разгуливая по комнате" фетровых сапожках, купленных на Варварины деньги, и поглядывая на любимый шкаф, где мерцали церковным золотом корешки брокгаузовского энциклопедического словаря. Подолгу стаивал Васисуалий перед шкафом, переводя взоры с корешка на корешок. По ранжиру вытянулись там дивные образцы переплетного искусства: Большая медицинская энциклопедия, "Жизнь животных", пудовый том "Мужчина и женщина", а также "Земля и люди" Элизе Реклю.

"Рядом с этой сокровищницей мысли, — неторопливо думал Васисуалий, — делаешься чище, как-то духовно растёшь".

Придя к такому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из-под шкафа "Родину" за 1899 года переплете цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал картинки англо-бурской войны, объявление неизвестной дамы, под названием: "Вот как я увеличила свой бюст на шесть дюймов" — и прочие интересные штучки".

Там недаром разговор всё время крутится вокруг правды — сермяжной, просконной, домотканой и кондовой. Берлага, сдав Скумбриевича, говорит:

— Я это сделал не в интересах истины, а в интересах правды.

Ясное дело, всё начинается с Михайловского: "Всякий раз, как мне приходит в голову слово "правда", я не могу не восхищаться его поразительною внутреннею красотою. Такого слова нет, кажется, ни в одном европейским языке» — "только по-русски истина и справедливость называются одним и тем же словом и как бы сливаются в одно великое целое" Ну, а после Михайловского пришёл Бердяев со своей программной статьёй, которая открывает легендарный сборник 1909 года "Вехи". — "Философская истина и интеллигентская правда" — где «отрыв от действительности (правды-истины) во имя идеала (правды-справедливости) пагубен, без опоры на истину правда-справедливость становится утопичной».

Ну, а потом пришёл бухгалтер Берлага, и в разговоре с Бендером поставил точку.

Поэтому, разговоры о судьбах русской интеллигенции так же осмыслены, как споры о том, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной. А ведь спорили — до хрипоты, до драки.

Кстати, как известно, гаспаровские "Записки и выписки"[40] чрезвычайно похожи на Живой Журнал, и к ним, точь-в-точь как к Живому Журналу, категорически не хватает вменяемой поисковой системы. Впрочем, я бы и к борхесовской Книге Песка приделал бы оглавление.

В частности, Гаспаров