Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

сидел за бутылкой тот странный тип, которого приютила семья инженера. Писал пьесу. Грених, не любивший ни писателей, ни театра, узнавал у управдома, почему тот пускает без прописки, но в ответ услышал только охи и ахи – у бедного писателя нынче нет тихого угла, а премьера назначена на октябрь, потому и позволил.

– У него есть прописка, с ней все хорошо. Он живет на Большой Пироговской. Но там ему мешают творить.

Зайдя в комнату, Грених застал Майку за чтением на диване, а Асю – пересаживающей растения. На расстеленной поверх ковра рогоже, среди глиняных кусочков разбитых старых горшков, комьев глины, обрезанных сухих веточек, помещались высокий гибискус и сильно разросшийся хлорофитум. Ася в халатике стояла на коленях, с распущенными по плечам волосами, и сначала не заметила появления мужа, так была увлечена утрамбовкой земли вокруг хлорофитума. Но, едва подняла глаза, вскочила и бросилась навстречу.

Майка, лежавшая на диване, поднялась на локте, как сонный медвежонок, махнула отцу рукой, сгребла «Три мушкетера» и побрела к ширме, за которой стояла ее новая кровать с коваными спинками, устланная плюшевым покрывалом и усыпанная вышитыми Асей мелкими подушками, которые ночью всегда сбрасывались на пол.

– Ну, что стряслось? – испуганно выдохнула Ася, вытирая о старое полотенце руки.

Грених посмотрел сначала на Майку. Та заметила этот отцовский тяжелый взгляд и, отложив книгу на письменный стол, стоявший справа от ширмы, выпрямилась, готовая к выслушиванию нотаций.

– Кисель найден задушенным. И почему-то я уверен, что убит.

– Какая страшная новость! Но как? – вздохнула Ася. – Часа два прошло после суда… Мы ведь только вернуться успели. Кто ж посмел?..

Она сделала несколько шагов назад и села на диван.

– Он был неплохим мальчиком… Я тогда с ним долго беседовала, – начала она горестно, в голосе зажглось чувство вины. – Занимался ведь спортом…

– И пил, – сухо вставила Майка из тени угла.

– Он так страдал оттого, что был вынужден терпеть побои отчима.

– И дрался сам, – подхватила безжалостная разбойница.

– Мне кажется, я поступила с ним несправедливо, – продолжала причитать Ася. – Принудила к ответу, обманула.

Константин Федорович во второй раз за сегодняшний вечер повесил пальто на венскую кованую вешалку и сел с женой рядом.

– Не нужно сразу искать в себе виноватую, – начал Грених. – Ты сделала то, что должна была. И будь он чист и честен, ты бы это заметила. Мы его наблюдали целый день, когда проводили эксперимент со всасываемостью алкоголя, и я не обнаружил в нем каких-либо наклонностей к совестливости, рефлексии и тем более к самоубийству. Он из тех людей, что готовы вывернуться из любой ситуации. Лезть в петлю такой не станет.

– Как… – всхлипнула Ася. – Как его убили?

Грених поведал в двух словах, опуская физиологические подробности. Ася встрепенулась, вскочила, прижала к вспыхнувшим щекам ладони. Замерев и не дыша, она так простояла несколько секунд, а потом бросилась в спальню и вернулась с серого цвета учебником по судебной медицине.

– Смотри, – сказала она и, не дав книги Грениху, сама судорожно стала листать где-то в середине, вчитываться, потом опять листать, пыталась найти какое-то особенное место в одном из параграфов. Константин Федорович подошел к ней, встал за плечом. Перед глазами мелькали черно-белые литографии с изображением повешенных, примеров странгуляционных полос, девушек, удавившихся на собственных кроватях, других примеров самоповешения и даже случаев смертной казни. Наконец Ася ткнула пальцем в страницу.

– Читай!

И Грених зачитал вслух:

– «…Обычно это один из способов убийства; случайность и самоубийство весьма редки. Нам пришлось однажды исследовать труп старика крестьянина, который, будучи огорчен потерею небольшой суммы денег, покончил с собою таким образом: снял с себя пояс, обмотал вокруг шеи, затем просунул под пояс свой посох и выкрутил его, постепенно стягивая наложенную петлю…» – замолчав, профессор выругался: – Черт!

– Неужели кто-то из студентов это сделал? – спросила Ася.

– Почему из студентов?

– Ну а кто такое помнит? Только студенты, которые только что прочли учебник. Не забыл, как в прошлом году Петя, стажер твой, узнал про опыт сахара с кислотой и стал обугливать тела, чтобы скрыть следы насилия?

– Не забыл, – Грених болезненно поморщился. Ася замолчала. Он не любил вспоминать этот случай, который закончился несколькими смертями и его ранением. Тотчас же отдалось болью в легком, вспомнилась мертвая его бывшая невеста Рита, погром в театре Мейерхольда, старший следователь Мезенцев, кровь которого теперь на его руках… дело не дошло до суда только потому, что Мезенцев был ставленником Сталина.

Грених отмахнулся от этого воспоминания и попытался схватиться за другое. Почему он уверен, что видел такое удавление раньше?

Странное дело с воспоминаниями, они порой имеют совершенно неуместные вкусы и запахи, какие-то туманные образы, линии, округлости, иногда голоса. У этого случая был вкус и запах гари, а цвет огня. Почему? Грених надеялся, что случай Киселя всколыхнул в памяти Аси общую картинку. Когда она побежала в спальню, он не мог отделаться от наивного желания, чтобы она вынесла готовую, укомплектованную и запротоколированную информацию из прошлого, которая бы объяснила, почему сжалось сердце и пробежал мороз по коже при виде закрученной в ремне на шее Киселя ножки табурета. Да, использованный при возможном убийстве случай, описанный в учебнике, – деталь любопытная. Но это не то. Совсем не то, что чувствовал Константин Федорович…

Глава 7

Черная метка

Следующим днем, в субботу, когда уроков было немного, Коля и Майя шли из школы к нему домой, заниматься математикой. На сей раз он сам попросил ее. Коля поклялся, что если выйдет сухим из воды, то уж больше никогда не станет противоречить обществу. Принципы теперь придется повязать потуже. Он видел в здании суда, с какой пренебрежительностью отзывались о Мишке члены профсоюзов, каких-то инспекций, коллеги с его завода. Миша всегда был слишком молчалив, редко позволял себе выползать из своей раковины, разве только девчонки по нему сохли, на школьных спектаклях сверкал, и то, если попадалась роль без слов. В его речи всегда чувствовался чужеродный акцент, он смешно растягивал гласные, первое время его даже передразнивали. Кто знает, может, не замечай он этого, не стал бы замыкаться, не сделался бы антиобщественником, не обвинили бы его в контрреволюционных высказываниях.

Как бы то ни было, но печальный пример Мишки Цингера преподал Коле важный урок. В этой жизни, если ты не подчиняешься общественным законам, не крутишься у всех на виду, не учишься, как все, не читаешь тех книг и газет, что все читают, не произносишь слов и фраз, которые у всех в обиходе, заявляешь о том,