Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Кисель молчал. Он не отдавал себе отчета в том, что мог быть лишен свободы на срок не ниже пяти лет за подстрекательство несовершеннолетнего Коли и что протокол, который был составлен Фроловым, подтверждает его вину. В зале воцарилась тишина.

Поднялась со своего места мать Никанора, вскрикнув, обращаясь к прокурору:

– Неужели вы все это так и оставите?

Швецов перевел на нее холодный, удивленный взгляд.

– Какие у вас есть свидетельства? Говорите, – холодно молвил он, приподняв тяжелые веки.

Под его ледяным взглядом мать Киселя сникла, опустив голову. Пожевала губами, собираясь что-то сказать, но села обратно. Судья повернулся к потерпевшему.

– Товарищ Кисель, вы подтверждаете те показания, которые дали на предварительном следствии?

Тот вскинул голову.

– Нет! У меня их вырвали силой.

Председательствующий дал знак коменданту.

– Вызывается свидетель защиты Бейлинсон Николай, – объявил тот. – Будьте добры пригласить в зал представителя комиссии по делам несовершеннолетних.

С низко опущенной головой, хромая, Коля двинулся к судейскому столу, с ним рядом встала седовласая дама в очках, которая должна была следить за тем, чтобы на ребенка не оказывалось излишнего давления. Речь свою мальчик произнес, низко опуская голову, с бледным лицом и тихо, так что судье постоянно приходилось просить его говорить громче. Но юноша ничего нового не добавил к тому, что и так было сказано в записке с признанием Киселя. Его допросили адвокат Михэли, прокурор, который все время пытался вывести разговор на то, как именно Коля с Майкой разыграли Киселя. Но, как бы Швецов ни старался обратить внимание на преступные действия детей, судья не усмотрел в их поступке ничего особенного. Майка сидела, вся напружинившись, готовая подняться на защиту своей операции, уже привстала и как в школе тянула руку.

– Итак. Судебное следствие объявляю закрытым, – подытожил председатель, и Майка с громким «ну во‑от!» плюхнулась на скамью обратно.

После недолгих прений, речи защитника Михэли и сухого повторения слов подсудимого, что он не считает себя виновным, опять поднялся Кисель.

– Я… отказываюсь… – начал он, видно, в порыве все исправить решил пойти на попятную. – Отказываюсь от своих обвинений!

Зал загудел, как на футбольном матче, возмущались все, даже те, кто выступал против Михэли. Стельмаховичу долго пришлось успокаивать народ.

– Тише! Ну тише же, товарищи! – повторяли на все лады комендант, секретарь и сочувствующие.

– Вопросов у меня больше нет. Объявляю прения сторон закрытыми. Суд удаляется для вынесения приговора, – громогласно заявил председатель, стукнув ладонью по столу и заставив всех разом умолкнуть. И трое – сам он и члены губсуда – встали из-за стола и удались в совещательную комнату.

Пробыли они там недолго, торжественно вернулись. Зал поднялся, и председатель сам зачитал приговор:

– Объявляю Цингера Михэли Аристидовича 1910 года рождения не признанным виновным в совершении преступления и постановляю дело № 10731 по статье семьдесят четыре Уголовного кодекса РСФСР 1926 года производством прекратить ввиду отсутствия состава преступления и обнаружения новых подозреваемых – пункт третий статья двести сороковая Уголовно-процессуального кодекса.

Он оторвал взгляд от документа и посмотрел в зал.

– Напоминаю, что заведомо ложные доносы, показания с созданием искусственных доказательств – лишение свободы до двух лет. Позже вам, Кисель, товарищ прокурор сообщит, по какой статье возбуждается в отношении вас дело. Объявляю заседание закрытым, – поднялся и вышел.

Глава 6

Самоубийство по учебнику

Едва войдя в квартиру, Грених почувствовал, как навалилась усталость. Внезапно громкий концерт по радио за стенкой, душный воздух, наполненный запахами супа и котлет, бубнение соседки, подолгу висевшей на телефоне, и присутствие чужого в кухне – семья инженера пускала жить странного типа – писателя, который, видите ли, страдал от преследования ОГПУ и никак не мог закончить пьесу для МХАТа… Весь этот букет звуков, запахов и людей стал, как прежде, невыносимым. Константин Федорович пропустил вперед Асю и Майку, всецело занятых обсуждением слушания, которое закончилось для них победой. Девочки весело перешучивались и наперебой пересказывали каждая свое приключение.

– …я стояла и ждала, когда в конце улицы покажется трамвай, – торопливо говорила Майка, снимая шапку. – Вагон выкатился из-за угла, и я помчалась со всех ног обратно в дом…

Грених поморщился, покачав головой. Но уже не потому, что в очередной раз упрекал дочь, он чувствовал, как задыхается, не слыша собственных мыслей.

– Майка, ну ты даешь… смелая, как Чингачгук! – Ася приобняла ее и приняла из рук пальто. – Как это ты все хорошо придумала! Подготовила засаду, заманила. Я б так не смогла!

Грених снял пальто и повесил у входа на латунную венскую вешалку на четырех ножках, сверху набросил шляпу и прошел на свою часть жилплощади, нынче, как и прежде, состоящую из двух комнат когда-то большой квартиры. После уплотнения от ее входной двери вел узкий коридор, стены которого, на радость соседям, Ася, как только переехала к нему, сама выкрасила в нежно-зеленый, расписав изображениями диких папоротников, ветками магнолий и пальм. Теперь путь от входной двери до их части квартиры был похож на тропический лес Амазонки. Соседи были в восхищении, Грених не мог с ними не согласиться.

Обе комнаты – отцовский кабинет с книжными шкафами до потолка, огромным дубовым столом, креслами, плюшевым диваном и родительскую спальню – было теперь не узнать. Ася подошла к перепланировке с умом и изобретательностью, создав и личное пространство для Майки и чудесную спальню для них двоих, зону столовой и общего отдыха. Вооружившись домовыми книгами и заверением Грениха, что она может делать с комнатами все, что пожелает, Ася сотворила нечто невозможное – она заставила его обрести второй дом в собственной, ненавистной ему прежде квартире. И после рабочего дня он ловил себя на незнакомо пугающей мысли, что хочет домой. Это чувство было новым для Грениха. Он и не чаял когда-нибудь избавиться от ярлыка бездомного холостяка-гуляки и прослыть примерным семьянином.

С квартирой у него было связано слишком много неприятных воспоминаний, чтобы он желал сохранить прежний ее облик, – в революцию в ней застрелился отец. Он и мысли не допускал, что, если начать двигать мебель, избавляться от ненужного хлама и приобретать жизненно необходимые предметы обихода, можно почувствовать себя счастливым и в этих стенах. Они переменили шторы, обменяли огромный дубовый стол, с которого невозможно было свести пятна крови, на два поменьше: ученический для Майки и обеденный, выстирали ковер, перешили обивку дивана, и Ася уставила все свободные поверхности комнатными цветами. Грених поначалу поругивал себя за мещанство, но смотрел, как Ася радуется, и невольно стал находить утешение в простых житейских радостях вместе