Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Следом были вызваны и опрошены все свидетели с потерпевшей стороны, коих было немало, и все, как один, они несли поклеп на Цингера, называли антиобщественником, нежелающим вступать в комсомол, уверяли, что он пьет, хотя это было опровергнуто экспертизой. Они же превозносили Киселя, величая того будущим героем советского спорта, рубахой-парнем с открытым, отзывчивым сердцем и отличным товарищем.

Адвокат подсудимого задавала им всем довольно ясные и прямые вопросы, касающиеся того дня, когда произошли беспорядки, но все они мямлили и уходили от ответов. Одни ссылались на сумерки, другие на то, что наблюдали драку из окна, третьи, что из-за травм не помнят деталей.

Михэли, хоть ему было разъяснено его право лично задавать вопросы свидетелям, экспертам и давать объяснения как по существу всего дела, так и по поводу отдельных обстоятельств в любой момент заседания, молчал, зло поджав губы, чем себе бесконечно вредил, подтверждая рекомендацию представителя профсоюза о его роли в общественной жизни. Но свидетели так себя дискредитировали невнятностью своих показаний, что любой толковый судья не нашел бы события преступления, а эту толпу призвал бы к ответу за ложные доносы. Защитнице постоянно приходилось просить зачитать свидетельские показания, данные этими людьми при предварительном допросе. И ярые нападки, запротоколированные ранее, совершенно не походили на бестолковые объяснения, которые зал суда вынужден был слушать сейчас. Один свидетель так и вовсе отказался от своих слов, признав, что в тот вечер сгоряча не разобрался толком, что происходит, и поспешил с выводами, в чем нынче раскаивается.

На поверку дело это оказалось самым что ни на есть обыкновенным. Кисель зачем-то затеял драку, завлек в нее толпу идущих с работы фабричных парней, которым особых объяснений не требуется, чтобы начать махать кулаками. Многие из них так и живут до сих пор – инстинктами. Самосознание рабоче-крестьянского класса на высоком уровне пребывало лишь в громких статьях и многочисленных производственных романах. На деле же действовал принцип «увидел – бьют, бей не жалей, разберемся опосля». По какой-то непонятной Грениху причине Киселю надо было непременно, чтобы в драке фигурировал Михэли, он явно подставлял его, крича в толпу нечто подобное: «Ах ты про советскую власть такое и разэтакое говоришь?! Братцы-товарищи, слушайте, что говорит этот венгерец про рабоче-крестьянскую власть! Будем ли мы терпеть?» Благодаря тому, что защита Цингера постоянно просила зачитывать протоколы предварительного следствия, Грених постепенно понимал, как Киселю удалось втянуть Михэли – молчаливого и угрюмого венгра, всегда чувствовавшего себя чужим, – в дело о хулиганстве с попытками вменить ему еще и контрреволюционный умысел. Оставалось загадкой, зачем в этом принял участие Коля.

Грених был спокоен за исход этого дела – Стельмахович со своим опытом не ошибется, принимая решение. Прокурор вопросы свидетелям обвинения задавал все реже, прекрасно понимая, что его надули. Сам виноват – надо было раньше разбираться. Но в мире, где человек разом мог себя опорочить, едва отгородившись от общественности, правосудие иллюзорно, любая темная лошадка a priori преступна.

За себя Цингер говорить упорно отказывался. И только после просьбы защитницы зал услышал от него, что он никаких контрреволюционных слов не говорил, что шел с работы и удара по голове не помнит. Грених понимал, что отмалчивался он еще и потому, что не хотел друга обвинять в нападении. Помнил он все прекрасно, конечно же.

Вызвали Киселя для речи потерпевшего, и тот опять начал жевать свою глупую и путаную историю о том, как разнимал дерущихся и получил несколько ударов от Цингера, упрямо заявлял, что служил на благо советского народа, пытаясь пресечь хулиганские действия и предотвратить начавшееся вооруженное восстание, а Цингер, мол, по пьяни сам упал где-то. Услышав это, Майка тихо зашипела, что он лжец и вчера на допросе другое говорил.

– Тихо, сейчас все будет, – успокоительно похлопал ее по плечу Грених. – Он, конечно, странный тип, на что надеется, непонятно.

– Тогда позвольте спросить, товарищ Кисель, – с мягкой улыбкой спросил Стельмахович, держа в руках помятый и изрешеченный дырами тетрадный лист в клетку, – почему вы написали вот это?

И он зачитал добытое Майкой признание.

– У меня его вырвали силой! – вскричал Кисель, указав пальцем на сидящую в первом ряду Майку. – Вот эта… эта самая девчонка! Она применила силу.

Все разом посмотрели на хрупкую девочку со стриженными по плечи прямыми волосами и с челкой, закрывавшей глаза, в сарафане в клетку и пионерском галстуке под воротником белой сорочки, некоторые даже привстали, совершенно естественно недоумевая, как это тщедушное дитя одолело такого здоровенного детину. В зале раздались смешки, послышались шуточки в сторону Киселя, обвинявшего школьницу, которая «применила к нему силу». Посмотрел на нее и Михэли. Впервые его лицо приняло иное выражение, кроме холодно-ледяного и презрительного. В чертах проступило удивление, он побелел и вцепился пальцами в скамью, боясь упасть в обморок.

Майка подмигнула ему.

– Нет! Майя ни при чем, это я его заставил, – послышалось сзади. Коля успел выкрикнуть это прежде, чем опять получил оплеуху от матери, и весь зал услышал ее громкое змеиное «Молчи!». Михэли, все еще держась за скамью, выпрямился, чтобы за головами разглядеть Колю. Во взгляде широко расширившихся глаз подсудимого зажглись волнение пополам с недоумением.

Коля вырвался из рук матери и прокричал:

– Это была честная дуэль, я вызвал его на бой!

– Будьте любезны сохранять тишину в зале заседаний, – обратился к галерке Стельмахович.

Но Кисель судью не услышал. Для него, в свете Майкиной выходки, изобличающей его как лгуна и труса, рушился мир. С диким рычанием: «У-убью!» – он развернулся и бросился в ряд меж скамьями, все ахнули, загудели, но два бравых милиционера успели подхватить нарушителя порядка под руки так, что тот повис на их плечах, болтая в воздухе ногами.

– Товарищ Кисель, – обратился Стельмахович после восстановления порядка, когда тот вновь предстал перед судейским столом, пыхтя, как испанский бык перед красным плащом матадора. – За угрозу убийством в зале суда вменяю вам две недели заключения под стражу. Итак. Вот здесь, – судья поднял вверх пресловутый листок в клетку, – вы написали правду?

– Это незаконно, – выкрикнул он опять, – они заманили меня в заброшенный дом, столкнули в подвал, собирались заморить голодом…

– Во-первых, это и ваше участие в беспорядках мы еще обсудим, но уже в рамках другого дела, попадающего совершенно под другую статью. Во-вторых, у меня на руках протокол допроса следователем, где вы подтверждаете свое признание.

Стельмахович поднял несколько листов, показывая их залу, и переглянулся с прокурором, тот поднял руки в знак того, что возражений у него нет.

– Товарищ Кисель, вы подтверждаете показания,