Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Может быть, даже слишком.

Ему следовало отругать обеих за то, что влезли в дело, совершенно их не касающееся. Майка повела себя, как настоящая атаманша из сказки про Снежную королеву. Наивный Грених опять обманулся, думая, что дочь, примерная советская школьница, на которую все равнялись, которая каждый месяц оставалась в числе передовиков и не сходила с полос стенгазеты, на самом деле, кажется, только и ждала случая поиграть в казаки-разбойники. Всецело поглощенная математикой и сдачей экзаменов экстерном, она часто брала шефство над отстающими учениками. Грених как-то проглядел, что она стала подтягивать математику и с неожиданно заупрямившимся музыкантом Бейлинсоном. А когда узнал, было уже поздно запрещать. Грених полагал, это Коля ее с пути истинного сбивает, Пушкиным и Моцартом морочит мозги, но теперь выходило, что все в точности наоборот – получалось, не он, а она всколыхнула в примерном пионере дух Степана Разина.

Майка хоть и выглядела маленькой хрупкой девчушкой, умеющей сделать невинное лицо, если потребуется, все же обладала несгибаемым внутренним стержнем. Для тринадцатилетнего ребенка она имела устоявшиеся принципы, которые всегда отчаянно защищала. Ее при случае Грених мог отчитать и не слишком обижался, если она в ответ начинала возражать: «Ну будет бузить. Ты сам так не думаешь! Согласен со мной и показать это боишься!» – или говорила такое: «А я все равно сделаю по-своему, хоть режь!»

С супругой обстояло все иначе. Грених боялся задеть ее очень хрупкую душевную организацию даже самым крохотным замечанием. Юная Ася, выросшая в деревне, воспитанная священником, все воспринимала в сияющих красках. Комсомол ей представлялся институтом справедливости, Ленин и Сталин – бесстрашными гениями мирового пролетариата, а Советский Союз – страной грез, в которой нет места лжи и коварству. Она была сущим ребенком, светлой, непорочной душой, видела в людях лишь их лучшие стороны… Грених отдавал себе в этом отчет, когда вел Асю в ЗАГС, знал, что скорее берет ее как вторую дочь на воспитание с двойной ответственностью. С одной стороны, бесконечно влюбленный, он был счастлив наблюдать ее и в институте, и дома, быть ей и мужем, и наставником, и научным руководителем, но с другой – уже порядком измучился от необходимости указывать на неизбежные ошибки, не опровергая той информации, которой она напитывалась на политсобраниях и лекциях по политграмотности. Его жизненный опыт, увы, вдребезги разбил бы вновь сложившиеся представления о мироздании Аси. Но приходилось изобретать способы оберегать ее и учить жизни так деликатно, чтобы не заставить ненароком испытывать болезненного смятения от скрытых и непредсказуемых опасностей жизни в молодом советском государстве, в котором все было подчинено вездесущему контролю, законы и нормы морали менялись день ото дня, зависели от неокрепшей идеологии и прихотей верхушки. Все чаще получалось лишь отмалчиваться и на многое закрывать глаза. Так он поступил и с ее самовольно составленной переэкспертизой. И страшно себя ругал, что заботой прикрывает собственное малодушие.

Но как? Как объяснить ее заблуждение? Она так стремилась сделать доброе дело, спасти оклеветанного мальчика, тут же рискуя и репутацией, и жизнью! Отправилась к человеку, который сегодня в зале суда позволил себе кидаться на людей и угрожать смертью, не просто пришла к нему, взяла у него – пьяного, а значит, непредсказуемо опасного – кровь на анализ, так еще и утаила, что является стажером. Это был очень опрометчивый поступок – мошенничество! И, если бы не снисходительность Стельмаховича, если бы не советский Уголовный кодекс, достаточно гибкий, в котором большое пространство оставалось «на усмотрение судей», ее могли обвинить по 169-й статье. Прокурор Швецов, прослывший страшно принципиальным и несговорчивым, уже подбирался к ней, судя по тем вопросам, что ей задавал.

Девочки, продолжая смеяться и переговариваться, умчались в общую кухню готовить ужин. Грених остался сидеть на диване, в голове крутилась неотвязная мысль, что жена его, сама того не зная, разбередила какое-то осиное гнездо. С тех пор как он увидел ее одну в лаборатории, колдующей над пробирками, и прочел ее отчет, сердце неприятно сжало от недоброго предчувствия и не отпускало по сей день.

Грених прекрасно понимал, что длительное преследование венгерских, чешских и австрийских семей, выживание их из квартир домов по Баумановской улице, на которой расселили многих участников НРА ДВР, все связанные с ними беспорядки с участием откровенных хулиганов в овечьих шкурах покрывает кто-то из вышестоящих. На первый взгляд все выглядело вполне естественно и у простого народа не вызывало вопросов – иностранцы не могли ужиться на территории новой родины, плюс простая халатность органов, не умеющих решить этот вопрос. Но под всем этим будто существовала какая-то подпольная сеть, занимающаяся жилищным вопросом отнюдь не по советским законам.

Когда выяснилось, что в это был втянут уполномоченный МУРа Баумановского района, нельзя было дальше закрывать глаза. Через руки застрелившегося Баранова проходили все протоколы, которые потом попадали районному прокурору. Заседания в нарсудах проходят поточно, особенно никто не вникает в суть дел. Факт хулиганства, подтвержденный несколькими свидетелями, – уже крепкое основание для вынесения обвинительного приговора. Цингера осудили бы, как и нескольких венгров до него, не вмешайся вовремя Фролов. Если бы старший следователь не отправился к Стельмаховичу и не поведал о своих изысканиях, не заинтересовал председателя губсуда серией правонарушений, странно связанных между собой, мальчишка бы сел.

В беспорядках у тринадцатого дома участвовало столько народа. Поди пойми, кто из них обманут, кто и вправду не понимает, во что ввязывается, кто втянут, как Коля, насильно, кто имеет тайное намерение, а кто и вовсе дурак, каким оказался Кисель. Управдом Сацук – тип скользкий, умудрялся ничего особо не знать и всегда быть ни при чем. А меж тем эта межнациональная вражда существовала едва ли с не первых дней появления участников НРА ДВР в Москве.

Фролов стал проверять другие дома, и ему открылась страшная картина – колоссальное количество случаев, когда на венгерские, германские, австрийские и чешские семьи набрасывались едва ли не стайно, и они вынуждены были съезжать, менять города и даже получали удостоверения на репатриацию, возвращались на родину, оставляя советское гражданство. Простой народ не знал или позабыл, что бывшие военнопленные сражались на Дальнем Востоке против интервентов за Советскую власть. И они такие же советские люди, заслужившие свое гражданство, как и их обидчики. Подвиг бывших военнопленных существовал будто только в протоколах и газетных статьях.

Кто же занимал опустевшие гнезда? Тут и выявилась любопытная закономерность. Фролов полагал, что наткнется на кандидатов на ключевые посты, но