В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

поэт и музыкант, есть они и здесь. Я помню музыку одного такого маэстро. Рисуется победный узор… Трещат пулеметы… Грохочут пушки… Слышно «Боже, Царя храни!»… Откуда-то издалека чуть слышится «Марсельеза»… Она вплетается в патриотический гимн, борется с ним… Пушки грохочут ожесточеннее… Наконец победа!.. «Марсельеза» уступает место «Интернационалу»… – Одним словом, подражание «1812 году» Чайковского.

Госпожа Б., конечно, не на свои средства содержала салон. Салон был вскладчину, на которой, к слову сказать, кое-кто из участников складчины свихнул себе шею. Несколько лиц привлечены были к ответственности за растраты. Какой-то комиссар пустил себе пулю в лоб.

В этом же салоне шла очень крупная карточная игра.

XXXI. Офицерские разговоры

Вероятно, для контраста с преемниками Петра Великого судьба свела меня с Б-ским – бывшим полковником 14-го гусарского Митавского полка. У красных он давно. В то время, когда я с ним познакомился, он был не у дел и находился в опале, исполняя в той станице, где квартировал мой дивизион, какое-то случайное поручение. Официально он числился в резерве инспекции кавалерии. Я думаю, что он был под наблюдением. За ним числилось какое-то служебное неблагополучие. До опалы же Б-ский был на виду у красного командования, командовал пехотной дивизией и командовал удачно, нанеся некоторым частям Донской армии в 1919 году серьезные удары. Эти боевые успехи его дивизии причиняли ему немало душевных страданий.

Мы возвращались вместе в дивизион, как раз после моего первого и последнего визита к г-же Б. Ехали в моем командирском экипаже. Разговорились. Б-ский почему-то стал рассказывать мне о своей службе у красных и о своих удачах на фронте Гражданской войны.

– Уклониться от боя нельзя. Приказ точно дает задачу. Да и комиссар под боком. Следит за каждым моим распоряжением. Да и начальник штаба у меня человек поганенький – карьеру делал. Полки подобрались, как назло, хорошие. И дерутся хорошо, и послушны. Материал-то ведь один и тот же… Старый солдат, красный солдат, белый солдат – тесто-то ведь одно. Что ни бой – успех. Бьем белых… Бью людей, да что там таиться, а у самого душа плачет. Не красный же я… Воспитание, сорок пять лет за плечами – все это не вычеркнешь. Вы, как хотите, судите меня, а я признаюсь вам: к большевикам душа у меня не лежит… Скорее она там, у белых…

Признание это было рискованным, и я не мог понять, почему это Б-ский так разоткровенничался… Такие откровения малознакомым людям стоят иногда жизни…

Разговорились о том, что с нами сделали бы белые, если бы мы очутились у них в плену.

– А стыдно нам было бы! Какими глазами я посмотрел бы на своих бывших сослуживцев? Мы носим теперь несмываемую печать проклятия… Это не верно, что мы оказались в тисках событий и что не было выбора… Для честных людей всегда выбор есть… Можно было пробраться к Корнилову… Можно… Ну а нельзя было, значит, пускай пулю в лоб. «Пришлось пойти к красным…» Это не оправдание[28].

Это говорил один из тех офицеров, кто, будучи душой и совестью с Корниловым и Деникиным, служил за страх Троцкому и Ленину. Этих людей «с проклятьем на душе» было немало в Красной армии. Но немало было и таких, которые откровенно говорили между собой:

– Где наша душа – у белых или у красных – речь не об этом. К белым нам нет возврата. Там нас ждет позор и суд. Теперь мы стоим перед необходимостью во что бы то ни стало дать победу Красной армии. Лучше тут быть спецом, чем там краснеть перед теми, кто не снял погон с плеч и креста с груди.

Эту как раз фразу сказал мне начальник одной из дивизий.

Во время этого разговора было еще несколько офицеров. Разговор все время вертелся вокруг будущего.

– А будущее, вероятно, будет таково: рано или поздно народ попрет напролом, сомнет наши ревкомы и комбеды, доберется до губкомов, развесит на фонарных столбах комиссаров и комитетчиков, потом пойдет дальше, доберется до Москвы, которая к тому времени из красной превратится в розовую с белым отливом, зазвонит в кремлевские колокола, а мы – пожалуйте бриться…

Такую картину рисовал себе офицер, носивший свой георгиевский орден на часовой цепочке в виде брелока.

Присутствующий тут же офицер Генерального штаба возразил ему:

– Бриться… Бритыми окажутся только чудаки и наив ные сентименталисты. Нам же не рекомендуется прикомандировываться к сонму сих людей. Когда дело дойдет до фонарных столбов и музыки кремлевской меди, тогда и мы, надо думать, увидим, что наступает время, как вы изволили выразиться, бриться… Но бриться все же, а не быть бритыми… А раз мы увидим финиш этого шабаша, значит, и предпримем соответствующие действия. Мы в Кремль придем не позже ваших звонарей. И зазвоним в колокола мы, а не кто другой. У нас всегда останется достаточный процент армии, который, увидев, что дело идет «к расчету стройся», сумеет запеть «Гром победы раздавайся!». Нам краснеть не придется, белые генералы нас не смогут судить, так как к тому времени мы окажемся у власти, и нашими штыками она будет охраняться. От нас будет зависеть, принять белых или не принять… Но мы, конечно, будем великодушны. На радостях будет очень весело и хорошо… Нужно только быть с головой на плечах. В Европе это называется быть реальным политиком.

Это говорили люди, на опыте и знаниях которых покоилась Красная армия, это говорила командная элита, без которой Красная армия превратилась бы в стадо, в толпу.

Вся эта элита была уверена в неизбежном падении той власти, которой она служит. Этот уродливый анекдот был возможен потому, что элита была уверена, что она не опоздает к кремлевскому звону, что она сумеет, когда это станет явью, первой забраться на колокольню. Это была психология преторианства. В этой игре часть высшего офицерства играет с шансом того шулера, который никогда не проигрывает.

– Ну а вдруг проигрыш?

– Не может быть… Я играю с шансом…

– С каким шансом?

– Когда проигрываю, не плачу…

XXXII. Мои приказы по гарнизону

Возвращаясь в дивизион после экскурсий в город, я заставал обычно в кабинете целый ворох пакетов с надписью «секретно», «совершенно секретно», «оперативно» и пр. Вскрывать эти бумаги надлежало только совместно с комиссаром. Ни он, ни я друг без друга вскрыть такие пакеты не имели права. Хранил же эти пакеты после их прочтения комиссар. Таков был порядок. Я привык при Понамареве от него отступать. Понамарев мне совершенно доверял и разрешил вскрывать все пакеты без него. Отчасти