Судьбы передвижников - Елизавета Э. Газарова

дух ассирийцев». Ещё от внимания Репина и других тогдашних петербургских знакомцев Куинджи не могло укрыться то обстоятельство, что он «…был с большими недостатками в образовании, <…> шёл от своего природного ума, верил только в свои личные воззрения на искусство…»

Чтобы как-то успевать по художественной части, Архип пробуждался поздней ночью или ранним утром и до начала работы в ателье отдавался творчеству. Но однажды наступил момент, когда тяготы напряжённого труда и полуголодного существования почти исчерпали запас завидной выносливости Куинджи. Он решил, что занятия живописью несовместимы с его работой в фотостудии и катастрофическим финансовым положением. Состоявшийся душевный разговор с Виктором Васнецовым, к счастью, пресёк отчаянный помысел Куинджи оставить художественное творчество.

Совершенно утвердиться в стремлении всего себя посвятить искусству помог успех на академической выставке 1868 года. «Татарская деревня при лунном освещении на южном берегу Крыма», написанная, со слов автора, с натуры, произвела на академиков впечатление, достаточное для того, чтобы присвоить Архипу Куинджи звание свободного художника. Название картины и её стилистика позволяют предположить, что непосредственно перед приездом в Петербург, находясь в Крыму, Куинджи всё же имел отношение к школе великого мариниста – «Татарская деревня» не лишена влияния живописи Айвазовского. Полученное звание обязывало Архипа сдать экзамены по специальным и общеобразовательным дисциплинам, но уровень тогдашних знаний молодого живописца заставлял его надеяться на отсрочку экзамена.

На академической выставке следующего года были показаны сразу три произведения Куинджи. «Буря на Чёрном море при закате солнца» и «Рыбачья хижина на берегу Азовского моря» стилистически перекликались с «Татарской деревней». А вот «Вид Исаакиевского собора при лунном освещении», ставший, между прочим, единственным архитектурным пейзажем Петербурга в творчестве Куинджи, сразу привлёк внимание и мастерством исполнения, и особым настроением, в котором нетрудно распознать уже успевшую пустить корни искреннюю и преданную любовь художника к имперской столице.

Зная, что в исключительных случаях Совет Академии художеств может освободить ученика от сдачи экзаменов по общеобразовательным дисциплинам, Куинджи обращается к нему с просьбой разрешить «держать экзамен из одних лишь главных и специальных предметов». Академия идёт навстречу своему воспитаннику, и Куинджи всю зиму готовится к экзаменам, работая параллельно над несколькими картинами, а весной отправляется на родину, чтобы получить вид на жительство. В случае успешной сдачи экзаменов этот документ мог потребоваться для присуждения чина 14-го класса с одновременным исключением из мариупольских мещан. Экзаменационные испытания Куинджи выдержал успешно и в сентябре 1870 года получил диплом о присвоении ему звания неклассного художника.

Общение с демократически настроенными петербургскими друзьями-живописцами повлияло на творчество Куинджи. В его очередной картине «Осенняя распутица» (1870), написанной в отличие от прежних опытов не с натуры, заметен отход от романтизма в сторону реализма. Настроение сочинённой, но очень правдоподобной композиции очень скоро можно будет заметить на полотнах передвижников.

Летом 1872 года Куинджи уже не в первый раз побывал на известном среди художников острове. Результатом поездки становится картина «На острове Валааме» («Вид на Валааме», 1873), о чём из письма Репина узнаёт Павел Третьяков. Хвалебные отзывы о произведении новоявленного живописца расточает и Крамской, и Павел Михайлович поручает своему брату, находившемуся тогда в Петербурге, купить картину Куинджи.

Как следствие, в сентябре 1873 года Архип Иванович смог себе позволить первую в своей жизни заграничную поездку. Всего за несколько недель путешествия художник охватил своим вниманием старину и современность Германии, Бельгии, Англии, Франции, Швейцарии, Австрии. Знакомство с Парижем происходило при поддержке Ильи Репина, к тому времени жившего и работавшего в этом городе в качестве пенсионера Академии художеств. Новое западное искусство заставило Куинджи ещё острее почувствовать себя именно русским художником и подвело его к пониманию, что творить ради одной только формы он не сможет никогда. Возвратившись на родину, Архип Иванович напишет Репину: «Приезжай, брат, скорее к нам, да будем работать; а там пущай живут и учатся те, которым здесь делать нечего…»

Вернувшийся из Европы Куинджи поселяется рядом с Крамским, становится завсегдатаем в его доме и своими энергичными размышлениями о судьбе искусства, настоящем и будущем академии пробуждает интерес Ивана Николаевича к своей незаурядной персоне. Репин подтверждает: «…он (Куинджи. – Е. Г.) всегда идет вглубь до бесконечности. Жаль, образования у него не хватает; а он большой философ и политик большой…» Современники отмечали своеобразную речь Куинджи, медленную, громкоголосую, привлекавшую оригинальной точкой зрения и не обходившуюся без словечка «эт-то». От Крамского не укрылись активные и трудные внутренние творческие поиски Куинджи: «…до сих пор он всё ещё около чего-то ходит, что-то такое в нём сидит, но всё это ещё не определилось…»

Очевидны были только закрепившийся в живописи Архипа Ивановича реализм, что в полной мере подтвердила большая картина «Забытая деревня», представшая на 3-й Передвижной выставке, а ещё упрямый характер и ярко выраженное чувство собственного достоинства Куинджи. Как-то, став свидетелем занятий по математике сыновей Крамского, Архип Иванович заинтересовался способами решения одной задачи. Его очень задело, когда Иван Николаевич посоветовал художнику в это дело не вникать, поскольку он всё равно ничего не поймёт. «Позвольте, я человек и всё могу понять», – обиженно возразил Куинджи и всю ночь просидел над решением задачи, чтобы убедить себя и других в своих возможностях.

Одобренная критикой «Забытая деревня» вдохновила художника на создание трёх полотен к следующей, 4-й Передвижной выставке. Так были написаны «Чумацкий тракт в Мариуполе», «Степь» и «Степь весной». «Чумацкий тракт» стал последним жанровым произведением Куинджи, окончательно и бесповоротно перешедшим в стан пейзажистов, где через некоторое время он продемонстрирует уникальные возможности своей палитры.

Поздней весной 1874 года художник отправился к местам детства и ранней юности. С одной местной девушкой, давно и хорошо ему знакомой, молодой живописец связывал надежды на личное счастье. Вера Елевфериевна Кетчерджи («кетчерджи» в переводе с татарского – шапковал) – дочь богатого обрусевшего мариупольского купца-грека – тоже не скрывала своих сердечных чувств к земляку, который был лет на тринадцать старше её. В отличие от своего избранника, Вера была недурно образованна, окончила Институт благородных девиц в Керчи. Недостаточная обеспеченность Куинджи стала серьёзным препятствием для заключения брака, но тут вмешалось Провидение: «Чумацкий тракт» и «Степь весной» были приобретены Павлом Третьяковым, значительно поправив материальное положение художника, и, получив согласие на женитьбу, Архип Иванович снова отправился за границу. Во Франции интерес к искусству Куинджи разбавляет приятными предсвадебными хлопотами и просит Репина подсказать ему хорошего портного и шляпника. Костюм жениха шился под его неусыпным контролем, что было очень нехарактерно для живописца, никогда до и после женитьбы не проявлявшего повышенного интереса к своей одежде.

Свадебные торжества проходили в Мариуполе летом 1875 года и продолжались три дня. Петербургские знакомые Куинджи не были осведомлены о переменах, произошедших в жизни художника, и очень