Судьбы передвижников - Елизавета Э. Газарова

как Париж, Лондон и Вена, или заботься он о распределении своих эстампов вообще в чужих краях – известность его сделалась бы широкою. Но, к сожалению, он не умеет или не желает искать репутации вне пределов своей Родины. Он горячий патриот и довольствуется тем, что его знают и уважают соотечественники».

Шишкин нисколько не сомневался – на фоне вечной, невозмутимо величественной природы человек безнадёжно мелок со своими суетными страстями, и потому считал пейзаж достойным занять в искусстве особое, привилегированное положение. Неудивительно, что к Ивану Ивановичу тянулись молодые живописцы. Солидный художественный опыт убедил Шишкина в том, что зимой учиться «низшей технике пейзажа» лучше всего по фотографиям, с тем чтобы летом полностью сосредоточиться на познании света и цвета. Этот метод он активно пропагандировал среди своих учеников, заставляя зимой делать рисунки со своих картин или фотографий, проецируемых с помощью диапозитивов на большой полотняный экран. Далеко не всем шишкинская затея нравилась. Многие опытные педагоги живописи относились к такому методу критически. Архип Куинджи энергично восставал против скрупулёзной прорисовки деталей пейзажа, провозглашая в живописи главенство света. Выезжая летом на натуру, ученики Шишкина трудились рядом с ним. Особенности деревьев разных пород Иван Иванович знал совершенно, поэтому, когда видел в ученических работах погрешности в изображении дерева, бросал резкие реплики вроде: «Такой берёзы не может быть» или «Эти сосны бутафорские». К рисунку мастер был очень требователен. «Нужно рисовать, иллюминировать-то уж это всегда можно», – сердито наставлял он. А ещё настойчиво призывал: «Работать! Работать ежедневно, отправляясь на эту работу, как на службу. Нечего ждать пресловутого “вдохновения”… Вдохновение – это сама работа!»

Педагогом Шишкин оказался бескомпромиссным и в общении с подопечными мягкостью не отличался. Со страхом и трепетом ожидали ученики замечаний мэтра. Психологически неустойчивый Андрей Шильдер, будучи учеником Шишкина, завидя Ивана Ивановича, направляющегося к его этюднику, испытывал такое сильное волнение, что, бросив свою работу, «буквально уползал в кусты». Иногда Шишкин бывал более снисходителен, но такое случалось нечасто.

На знаменитых «средах» Дмитрия Ивановича Менделеева, завсегдатаем которых среди многих известных художников был и Шишкин, Иван Иванович познакомился с подругой жены великого химика – Ольгой Антоновной Лагодой. Одна из первых учениц Императорской Академии художеств, Ольга Антоновна в 1875–1876 годах посещала академию вольнослушательницей. «Высокий, плечистый, с широкими скулами, маленькими глазами и ртом и целым лесом непокорных волос бороды и головы… Молчалив он не был, но ускользнуло от меня содержание его речей, разве только когда он говорил о технике живописи и бранил немцев…» – так описала Шишкина супруга Менделеева, таким впервые увидела и узнала знаменитого пейзажиста Ольга Антоновна. Через некоторое время Лагода оставила Академию художеств и влилась в круг учеников Шишкина. Иван Иванович отличал её не только за красоту и благонравие, но и за трудолюбие, несомненность большого таланта. Под руководством Шишкина Ольга Лагода делала заметные успехи. Она положительно восприняла преподавательскую методику Шишкина и зимой старательно срисовывала с фотографий.

Иван Иванович тоже был на подъёме – работал над знаменитой впоследствии «Рожью», воскрешая елабужские впечатления. Летом художник съездил на Валаам, а потом с учениками, в числе которых была и Ольга Антоновна, подался на Сиверскую. Все писали и рисовали с упоением, а по поводу работ милой Ольги Иван Иванович сказал, что в них он услышал «музыку карандаша». В равнодушии к своему учителю Лагоду заподозрить было никак нельзя. Она с заметным вниманием встречала каждый новый шишкинский этюд или большую картину, как-то незаметно став для живописца моральной поддержкой. И холодные тиски недавнего неизбывного горя неожиданно ослабили свою железную хватку.

В 1878 году шишкинская «Рожь» стала триумфатором 6-й Передвижной выставки. А осенью того же года вместе с Крамским и Литовченко Иван Иванович посетил в Париже Всемирную выставку и ещё раз убедился в том, что старая французская школа пейзажа (Дюпре, Добиньи, Коро, Руссо) ему чрезвычайно близка в отличие от новой волны французской живописи.

Летом следующего года вместе с Волковым и Шильдером Шишкин совершил поездку в Крым, где художники поднимались в горы и предприняли путешествие на арбе из Алупки в Гурзуф, запомнившееся им надолго. В Ялте Иван Иванович поклонился могиле незабвенного Фёдора Васильева, зарисовал её. Место последнего приюта безвременно почившего художника понравилось ему – с кладбищенской высоты открывалась великолепная панорама, растворённая в ярком солнечном мареве.

В статусе жениха добродетельной и даровитой Ольги Антоновны Иван Иванович совершенно воспрянул духом. В доме Шишкина скоро должна была начаться новая жизнь, и тёще художника – матери его первой жены – ничего не оставалось, как покинуть приют её совместных с Шишкиным горестных воспоминаний. Она уехала в Москву, где вскоре скончалась. А Шишкин, упоённый глубоким осознанием своего предназначения, окружённый учениками, возрождённый любовью, обещавшей долгожданное счастье, женился на своей избраннице. С первых дней новой семейной жизни грустный дом Ивана Ивановича наполнился светом, теплом и смехом друзей, полюбивших здесь бывать. После свадьбы, состоявшейся в 1880 году, супруги к очередному летнему сезону приобрели дачную усадьбу в деревне Выре, недалеко от Сиверской. Восторг взаимной любви поспособствовал творческому подъёму обоих супругов. Кисть Шишкина создала великолепное «Полесье», признанное одной из лучших его картин, а Ольга Антоновна показала на передвижной выставке свою чудесную «Тропинку».

В июне 1881 года на даче родилась дочь Шишкиных – Ксения. Радостное оживление царило в доме, друзья-художники поздравляли родителей с новорождённой, и никто не мог предположить, что трагедия, притаившись у счастливого «гнезда», вот-вот накроет его своей чёрной тенью. Спустя месяц после рождения дочери Ольга Антоновна слегла с воспалением брюшины и в считаные дни скончалась. Никакие слова не в состоянии описать степень отчаяния Шишкина. Близко к сердцу приняли его горе все, хорошо знавшие супругов, и даже те, кто ещё не успел лично познакомиться с талантливой и милой Ольгой Антоновной. «От всей души благодарю тебя за сочувствие – ты хоть и далеко, но понял, какую я утрату понёс, – писал безмерно скорбевший Шишкин другу Е. Ознобишину. – …Боже, если б ты видел все её альбомы, рисунки, этюды и начатые картины – ты бы пришёл в неописанный восторг – ничего подобного ни мы когда-то, ни теперешний художник не мог мечтать о том, что она сделала! Сердце замирает от боли!» (В 1887 году, через шесть лет после смерти Ольги Антоновны, которая, по словам Стасова, «…высказала большое и грациозное дарование», безутешный Шишкин издаст альбом с рисунками покойной жены.)

Бедняжку Ольгу Антоновну предали земле на сельском кладбище, притулившемся на холме. Большой белый крест возвысился над окружённой соснами могиле. Шишкин приходил сюда часто, и несколько раз непослушными от горя руками писал и зарисовывал место последнего упокоения любимой жены. Мать малютке Ксении заменила тётка – Виктория Антоновна, с которой покойная была неразлучна.