Судьбы передвижников - Елизавета Э. Газарова

я её так люблю! Грустно; пою и свищу почти со слезами на глазах: “Не уезжай, голубчик мой! Не покидай края родные!”; в репертуар моего пения вошли почти все русские мотивы, какие знаю. Грусть, страшная грусть, но вместе с тем и приятно – дай Бог, чтобы не утрачивалось это чувство, таскаясь по проклятой загранице».

В Мюнхене, в одной из пивных, услышав насмешки немцев в адрес русских и России, Шишкин пришёл в ярость. Началась драка, «окончившаяся сокрушением целой толпы немцев». На судебном разбирательстве было предъявлено орудие возмездия русского художника – толстенный железный прут, согнутый негодующими мощными руками в дугу. Суд Шишкина оправдал, и немецкие художники, в полной мере оценив высокую степень патриотизма собрата по цеху, в ближайшей от суда пивной воздали ему честь.

«…Ни в старинных картинах, ни у современных художников он не находит того направления, тех сюжетов, которые ему более всего были по душе, – гораздо позже прокомментировала тогдашнее заграничное настроение Ивана Ивановича его племянница Комарова. – Он не знал, за что приняться… Он привык к тесному кружку товарищей, в котором высказывались и обсуждались сомнения, поднимавшиеся в каждом из них, обсуждалась каждая вещь, – здесь же у него не было ни одного близкого человека. Но он осознавал, что вернуться из-за границы с пустыми руками нельзя, самолюбие не позволяло этого и заставляло работать и совершенствоваться». А в Петербурге тем временем возникла новаторская Артель художников, образованная начинающими живописцами, бросившими академии вызов. Бурно развивались в ней молодые дарования, проникшиеся идеями прогрессивного искусства. Об этом Шишкин узнавал от русских живописцев, работавших в Дюссельдорфе. Соотечественникам Иван Иванович напомнил о себе произведением, продемонстрировавшим зрелое мастерство художника. Картина Шишкина «Вид в окрестностях Дюссельдорфа», присланная на очередную академическую выставку 1865 года, была признана лучшей и принесла её автору звание академика.

Несколько лет своего заграничного пенсионерства Иван Шишкин провёл в основном в Германии и Швейцарии, но успел побывать ещё во Франции, Чехии, Бельгии, Голландии. Истосковавшийся по родине художник испрашивает разрешение вернуться домой раньше намеченного шестилетнего срока, и, получив его, в 1866 году спешит в Россию, чтобы поскорее свидеться со старыми друзьями и со знанием дела подтвердить им справедливость высказывания историка Ивана Забелина: «…ландшафт страны всегда имеет глубокое, неотразимое влияние и на мысль, и на поэтическое чувство народа и всегда возделывает и мысль и чувство в том характере, в том направлении и в той перспективе, какими сам отличается».

Иван Шишкин прибывает в родную Елабугу победителем, но долгие разговоры за родительским хлебосольным столом и участие в хозяйственной жизни дома, как прежде, не для него. Живописец без устали бродит по бередящим душу елабужским окрестностям. С собой у него маленький альбом, на первых страницах которого красуются дюссельдорфские зарисовки. Сделанные за лето наброски заполнили альбом полностью и уже в Петербурге подпитывали зимнее творчество художника.

В столице, в стенах не так давно образованной Артели художников, тем временем кипела интереснейшая художественная жизнь. Шишкин стал регулярно здесь бывать не в последнюю очередь по причине большой симпатии и глубокого уважения, которыми проникся к лидеру артели – Ивану Николаевичу Крамскому. В нём Иван Иванович увидел человека огромной воли, аналитического ума, тонкого вкуса и выдающейся интуиции. Шишкин пошёл за Крамским «с закрытыми глазами, и почти до конца все взгляды Крамского оставались и его взглядами». Иван Николаевич со своей стороны признал в Шишкине человека, «который знает природу учёным образом».

Членом Петербургской артели Шишкин так и не стал, но регулярно бывал на её вечерах. Илья Репин вспоминал: «Громче всех раздавался голос богатыря Ивана Ивановича Шишкина. Немало нарисовал он пером на этих вечерах своих превосходных рисунков. Публика, бывало, ахала за его спиной, когда он своими могучими лапами ломового и корявыми от работы пальцами начнёт корёжить и затирать свой блестящий рисунок, а рисунок, точно чудом или волшебством каким от такого грубого обращения автора выходит всё изящней и блистательней».

Как-то Шишкин явился на один из вечеров артели в сопровождении молодого, никому еще не известного художника Фёдора Васильева. Искромётный талант юноши сразу обратил на себя внимание всех собравшихся. Где и при каких обстоятельствах Иван Иванович познакомился с Васильевым, сказать со всей определённостью трудно, но Шишкин принял в становлении уникального дарования самое активное участие. Без всякого сомнения, советы Шишкина обеспечили Васильева тем прочным фундаментом, на котором в скором времени расцвёл его талант. В притягательную ауру дарования удивительного Васильева попадали все, с кем его сводила жизнь. Фёдор Александрович, хотя и был очень молод, уже представлял собой глубокую и зрелую личность с чёткими представлениями о задачах искусства. Взаимоотношения между Шишкиным и Васильевым не могли долгое время сохраняться в формате «учитель – ученик», признанный мастер и начинающий художник взаимно влияли друг на друга.

Наблюдательный Крамской так прокомментировал различие между живописцами Шишкиным и Васильевым: «Один трезвый до материализма художник, лишённый даже признака какого-либо мистицизма, музыкальности в искусстве… другой, весь субъективный, субъективный до того, что вначале не мог даже этюда сделать без того, чтобы не вложить какого-либо собственного чувства в изображение вещей совершенно неподвижных и мёртвых». «…трезвый до материализма художник» – это, конечно, о Шишкине. Иван Иванович настаивал на родственности занятий пейзажиста и учёного-натуралиста, но, мастерски изображая подробности лесного царства, вольно или невольно достигал лиризма, науке вовсе не свойственного.

Взяв Фёдора Васильева под своё крыло, Иван Иванович открыл ему суровые красоты Валаама, а через некоторое время породнился с молодым дарованием. В 1868 году Шишкин женился на 21-летней сестре Васильева Евгении – девушке сердечной, доброй, но не очень крепкой здоровьем. Горячей любовью к своей «Женюшке» Шишкин опроверг собственное юношеское представление, записанное в одной из его ученических тетрадей: «Любовь – злой червяк. Он прокрадывается сперва нам в глаза, а потом заползает и в сердце…»

1868 год вообще выдался для Шишкина удачным. Вначале на Всемирной Парижской выставке взор посетителей радовали его блестящие рисунки пером и полотно «Вид в окрестностях Дюссельдорфа». Затем художник получил очередной знак признания своего мастерства. За две представленные на академической выставке картины «Чем на мост идти, поищем лучше броду» и «Сосновый лес», написанные в Константиновке, что под Петербургом, где Иван Иванович находился вместе с семейством Васильевых, Шишкину было присвоено звание профессора, заменённое президентом Академии художеств великой княгиней Марией Николаевной орденом Святого Станислава 3-й степени. В том же счастливом 1868 году вышел в свет первый альбом с гравюрами Шишкина «Этюды с натуры пером на камне». Ещё в годы своего ученичества в МУЖВ Шишкин заинтересовался офортом, затем совершенствовал свои навыки в этом деле у Коллера, а с конца 1860-х годов стал заниматься литографией и офортом систематически, смело в этих